У Селии Байо наступил перерыв в ее бурной социальной жизни (городской ритм менялся – руанцы погружались в праздность), но вот Люитвин просто не мог сидеть сложа руки. Не мог покинуть территорию, где продолжал плести интриги, в то время как большинство его подельников и дружков половину своей активности утрачивали. Он принадлежал к числу типов с неуемным воображением, которые ни на миг не выпускают из виду театр возможных действий, даже если сцена пустела и сохранялась лишь видимость каких‐то движений: летом мэрия не спешила подписывать новые контракты, зато устраивала народные праздники, массовые забеги, рок-концерты за городом и прочие глупые забавы, и он тоже должен был всем этим хоть немного заниматься, чтобы сорвать свой куш. А еще Люитвин не покидал город, так как страшно ревновал жену и не спускал с нее глаз, когда в окрестностях Руана поселялись колонии мадридцев и жителей Бильбао, умиравших от безделья и мечтавших закрутить роман с провинциалками. На взгляд Люитвина, Селия была бы завидной добычей для любого безмозглого юнца или женатого мужчины, которые потом станут хвастать мимолетным летним приключением, выпивая с приятелями.
Прелестный и тщательно ухоженный руанский парк, названный “Боскосо” (“Лесистый”: там росли самые разные и тщательно подобранные породы деревьев – как местные, так и экзотические, с непременными пояснительными табличками) еще в момент своего открытия (кажется, в середине XIX века), переживал свою лучшую пору, и толпы народу заполняли его в любое время суток – утром, днем и ночью, так как калитки никогда не запирались, а ярко-желтые фонари давали достаточно света.
На Музыкальное дерево ровно в полдень поднимался городской оркестр, и музыканты, по‐прежнему облаченные в традиционные костюмы, с четверга по воскресенье играли в течение пятидесяти минут американские или английские военные марши, пасодобли, вальсы Штрауса и даже подходящие к случаю арии Верди, Пуччини или что‐нибудь из “Кармен” Бизе. Благодаря этому руанцы чувствовали себя утонченными ценителями музыки (и многие действительно ими были), а приезжие получали массу удовольствия.
Что касается Марии Вианы и Фолькуино Гауси, то у них имелся пышный и достаточно тенистый сад с бассейном. Их дом вполне мог называться виллой и располагался на окраине Руана. Им незачем было куда‐то уезжать: множество сограждан обоего пола охотно заплатили бы целое состояние (которого у них никогда не будет) за возможность провести там хотя бы неделю, не говоря уж о целом лете. К тому же не выносившие шума и суеты супруги Гауси в такой сезон выбирались в центр города реже, чем обычно. Нельзя сказать, чтобы отдыхающие и туристы образовывали какие‐то ужасные разгульные толпы (в самом Руане не было пляжа, и желающим искупаться в Лесмесе надо было отъехать на пару километров), но народу было слишком много, и Гауси, смешиваясь с ним, чувствовали мучительный дискомфорт. Им не нравилось стоять в очереди за билетами в кино или в торговых центрах, не нравилось ждать, пока освободится столик в кафе или ресторане, – все было переполнено по сравнению со спокойными сезонами, когда беспорядок в жизнь города не вносили ни приезжие, ни уж тем более иностранцы.
Бестолковая камера не могла снимать сад Марии Вианы, но мне в конце концов удалось‐таки хорошо его изучить. За неделю до праздника Сан Хуан, когда учебный год вяло тянулся к завершению, школьная директриса спросила меня, не согласился бы я во время каникул давать частные уроки английского детям Гауси, хотя они и не были учениками нашего заведения (а посещали другое, рангом повыше, но наша школа была очень благодарна их отцу за ежегодные пожертвования в ее быстро утекающие фонды). Судя по всему, двойняшки были не слишком способны к языкам (она так прямо этого не сказала, но я сразу понял, что имелось в виду), и родителям хотелось по возможности подтянуть их. Вопрос моей начальницы звучал как нечто среднее между приказом и слезной просьбой (никто в Руане не захотел бы вызвать недовольство столь влиятельного человека, как Гауси, или разочаровать его), и я сразу согласился, хотя, пожалуй, следовало бы немного поломаться. Мне неожиданно подвернулась возможность свести знакомство с третьей женщиной, до сих пор для меня недоступной. В худшем случае я пересекусь с ней в одном из коридоров их виллы, а может, кто знает, мы будем вместе проводить какое‐то время в саду.
