Секретарь лениво оглядел меня, когда мы оказались в маленькой, почти пустой гостиной с двумя креслами у журнального столика – видимо, ей пользовались еще реже, чем гостиной с оружием, картинами и книгами. Потом он задал мне несколько вполне предсказуемых вопросов, в том числе спросил, где я так хорошо выучил английский, и, хотя сам его не знал, посчитал, что говорю я как уроженец Лондона или Ливерпуля – наверное, других городов он просто не сумел припомнить. Мы договорились, что уроки будут проходить каждый день в это же время, с двенадцати до часу, тогда близнецы – или двойняшки (я в этом не разбираюсь, и в моем языке все они просто
Ни дети, ни Мария Виана не нашли во мне ничего неприятного, как я понял. В ту пору вид у меня был здоровый и привлекательный, отчасти благодаря Зигфриду и хорошему руанскому парикмахеру, который заботился о моей прическе, а также об усах, напоминавших усы Редфорда. Добавлю, что я всю свою жизнь совершенствовал науку, как с первой же встречи понравиться людям, чье доверие мне следовало завоевать, будь то мужчины, женщины, старики или всего лишь подростки. На самом деле для этого хватало пары милых и ненавязчивых шуток, нескольких искренних, обаятельных улыбок и по возможности простодушного взгляда, но главное – умение притворяться, будто все, что эти люди желают мне рассказать, вызывает у меня огромный интерес.
Этому, должен признаться, я научился у Тупры, хотя мне было далеко до его отточенного искусства. Иными словами, поначалу даже такой малости довольно, чтобы завоевать симпатии людей, ведь многие желают просто быть замеченными и оцененными. Со временем отношения, разумеется, могут испортиться, если у них зародятся подозрения, появится обида или они устанут от тебя.
В тот день я в первый раз увидел Марию Виану вблизи – не на улице, не в кинотеатре, не в магазине и не на моих пленках, – и впечатление, о котором я уже говорил, только укрепилось. Да, ни в ее фигуре, ни в одной из черт не было ничего броского, хотя она, вне сомнения, была женщиной привлекательной, но ненавязчиво привлекательной. Подбородок у нее был отмечен намеком на ямочку, как если бы еще во время пребывания в материнской утробе на нем задумывалась бороздка, но в конце концов замысел не осуществился и от него остался лишь слабый след. В тот день каштановые волосы Марии были собраны в хвост, что ее молодило. Чуть вздернутый нос, именно чуть‐чуть вздернутый, тоже словно указывал на замысел, не доведенный до конца. Щеки гладкие, красивого золотистого оттенка, как будто солнце мягко коснулось их, но так и не решилось покрыть загаром. Глаза темные, очень темного синего цвета – как у чистой северной реки в густеющих сумерках. Слегка усталые веки прикрывали глаза, но не столько в силу своего природного рисунка, сколько из скромности или робости – чтобы взгляд не казался слишком пристальным (хотя даже так, с будто приспущенными шторами, этот взгляд смущал). Губы великолепные, пышные, идеальной формы, чистого красного или ярко-розового цвета, достаточно сочные, чтобы вообразить, как они неотразимо расцветут в моменты страсти и бесстыдных порывов, которые она никогда не испытывала ни с Фолькуино, ни, возможно, с кем‐то другим.
Несмотря на то что Мария Виана меня, безусловно, привлекала, несмотря на ауру чувственности, которую излучала и которая заставляла против воли то и дело устремлять неосторожный взор на ее лицо, она казалась мне недосягаемой – из‐за странного благоговения, которое внушала, сама того не ведая и, думаю, отчасти себе во вред. Ни в первый день, ни потом мне и в голову не приходила мысль о возможности интимного сближения с ней – ни с моей стороны, ни с чьей‐то еще (хотя, наверное, я ошибался, есть типы, которых ничто не может удержать).
Единственным намеком на половину ирландской крови у Марии можно было счесть крошечные и почти незаметные веснушки на ровном и гладком лице. Но в любой европейской стране есть тысячи веснушчатых женщин, а значит, веснушки трудно считать веским доказательством того, что при рождении ее звали Магдаленой О’Ди.
