Это “все мы” меня, думаю, не включало, а относилось лишь к его семье и прислуге. Фраза прозвучала не как пожелание успеха, а как наставление или довольно грубое предупреждение: “Надеюсь, ваше присутствие здесь на протяжении этих месяцев не сведется к пустой трате сил и времени, то есть мы не посчитаем его потом бессмысленным вторжением чужого человека в нашу жизнь”. Распрощался он со мной коротким “пока”. И не пожал мне руки, как и в момент знакомства: на самом деле он засунул обе ладони в карманы и не вытаскивал их оттуда – таким образом можно было по крайней мере оправдать существование этих карманов на пиджаке или куртке, задуманной для странствий по стародавней или воображаемой Африке, как и для рекламы часов и лосьона, которые должны понравиться искателям приключений. До моего отъезда в Мадрид и Лондон я видел его еще только раз – в саду и страшно разгневанным. Но в то время в нашей стране происходили очень важные события.
Восемь или девять уроков до звонка Тупры протекли совершенно спокойно, почти однообразно. Мария Виана лично присутствовала на них и молча следила за прогрессом близнецов (медленным и весьма условным) в освоении фонетики. Я произносил слово – они повторяли его за мной столько раз, сколько было нужно, обычно по многу раз, пока мы не добивались сносного результата и слово не становилось узнаваемым для английского уха, хотя и не для испанского. Бедные ребята! Английский никак им не давался. Мария Виана садилась в гамак или полулежала там с книгой либо газетой. За это время я видел у нее в руках два романа – более “интеллектуальных”, чем те, что читал в гостиной-музее Фолькуино: “Кольца Сатурна” Зебальда, тогда еще незнакомого мне писателя, и “Остров накануне” Умберто Эко, который пользовался меньшим успехом, чем “Имя розы” (самой популярной из его книг).
Я поглядывал на нее, как беглец, который просто не может то и дело не оборачиваться назад, поглядывал лишь краем глаза, но ничего не мог с собой поделать. Она, по‐моему, то ли не замечала моих взглядов, то ли решила на них никак не реагировать. А скорее всего, просто привыкла к тому, что сотни глаз неотступно следят за ней, и взяла за правило делать вид, будто этого не замечает, не смущаться, не волноваться, не ежиться и уж тем более не отвечать взглядом на взгляд, словно бросая вызов, а вести себя так, как если бы и на самом деле была экранной героиней, статуей или портретом на холсте, ведь они создавались именно для того, чтобы чужой взгляд безнаказанно задерживался на них до конца времен – до их исчезновения или разрушения (мрамора, холста, кинопленки или того, что ее заменило).
Мне казалось немыслимым, чтобы женщина, которая так спокойно держится на публике (но менее уверенно наедине с мужем), скрывала свое бурное прошлое или участие в жутких преступлениях. Я, разумеется, знал не только мужчин, но и женщин, хотя их было немного, которые смеялись, пели и поднимали бокалы, обагрив свои руки кровью, взорвав бомбу, расстреляв фургон с дюжиной полицейских или английских солдат, и при этом только жалели, что погибли не все, а только, скажем, шестеро. И я уже отвык чему‐нибудь удивляться: вера способна оправдать все что угодно, особенно если речь идет о борьбе за дело, которое было начато еще до нас и нас переживет.
Лишь однажды Мария Виана после завершения урока задержала меня ненадолго и задала несколько вопросов, то есть мы с ней побеседовали, пока близнецы помчались переодеваться, чтобы искупаться в бассейне. Потом были и другие разговоры, когда я уже вернулся из Лондона с новыми и более жесткими инструкциями, полученными от Рересби – или Тупры, – который устроил мне выволочку и поставил зловещий ультиматум, так меня разозливший и удручивший.
– Прошу прощения за нескромный вопрос, – сказала Мария Виана с обычной для нее деликатностью, – ведь сама я очень плохо владею английским, могу разве что выдавить из себя несколько фраз, зайдя в лондонские магазины, не более того… Но как мне кажется, твое произношение, оно английское-английское, то есть не американское, а именно английское. И я чувствую, что оно очень правильное. Как ты этого добился? Большинству испанцев плохо даются чужие языки, они редко способны избавиться даже от той манеры речи, которая характерна для их родного угла.
На сей раз она расположилась на лежанке, но приподнялась, чтобы разговаривать со мной сидя, а не лежа. Как обычно, три нижних пуговицы у нее на юбке были расстегнуты, и мои взгляды рвались туда, хотя я старался не давать им воли, и мне это более или менее удавалось. При разговоре следует смотреть собеседнику в глаза, в крайнем случае – в пустоту, словно ты закрыл свое лицо вуалью и видишь перед собой лишь мутные очертания.
