– Четыре рыцаря по велению короля – прямо на ступенях алтаря. Есть фрески, рельефы, картины, посвященные его мученической смерти. Согласно легенде, сопротивления он не оказал. Обычно его изображают стоящим на коленях перед злодеями, которые раскроили ему череп. – Я даже помнил имена этих рыцарей – Вильям де Треси, Реджинальд Фицес, Хью де Морвиль, Ричард Брито, не зря же Элиот, мой любимый поэт, написал трагедию “Убийство в соборе”, а я, разумеется, читал все им написанное. Но назвать имена рыцарей сейчас было бы непростительной ошибкой – и по самым разным причинам. – В фильме рассказывается о юношеской дружбе между королем и Бекетом, когда последний был еще развеселым придворным и сопровождал Генриха в его похождениях. Потом король назначил Бекета канцлером. Ну и о том, что произошло много позже.
– Они были друзьями? И все же король велел его убить? За что? – В голосе ее звучало искреннее любопытство, ей хотелось узнать эту историю.
– Тебе надо посмотреть фильм… Вряд ли он достаточно точно восстанавливает исторические факты, чего было бы трудно добиться, коль скоро события происходили аж в двенадцатом веке. Короче говоря, Генрих сделал Бекета архиепископом, чтобы с его помощью подчинить себе церковь и лишить священнослужителей ряда привилегий. Они подрывали королевскую власть. Но Бекет сразу изменил свой образ жизни: отдал все, чем владел, бедным, мыл ноги нищим и так далее. Это был как раз тот случай, когда сутана делает монаха, а не наоборот, и королю такие перемены вышли боком. Они мешали исполнению его воли. Тогда Генрих в приступе бешенства отдал роковой приказ, а рыцари поспешили его выполнить, пока король не одумался. Позже Генрих пришел каяться на могилу архиепископа, хотя помеху‐то со своего пути он в любом случае убрал, вот что главное. Но всегда остается время для покаяния, и обычно его бывает более чем достаточно.
– Значит, распря носила религиозный характер, – слегка рассеянно пробормотала она, словно такой вывод натолкнул ее на какую‐то конкретную мысль.
– Да, можно сказать и так. Разумеется. Но это была еще и проблема власти. За Бекетом стоял папа римский. К тому же религия служила поводом для многих и многих преступлений, – добавил я. – Для преступлений, направленных как против религии, так и в ее защиту. Достаточно вспомнить, что до сих пор происходит в Ольстере. – Я рискнул упомянуть Ольстер, чтобы проверить ее реакцию, и она вроде бы напряглась, но не из‐за последней моей реплики.
– Но ведь религия побуждает также к святости и добрым делам, разве не так? – заметила она.
Я не считал ее религиозной. Супругов Гауси трудно было встретить в церкви. Поэтому меня удивили ее слова, да и сама постановка вопроса. Но, скорее всего, она была тем, что сейчас называют духовно развитой личностью. Спорить я не стал. Религия – она для тех, кого способна заинтересовать или утешить. Духовность – для тех, кто желает углубиться в себя и в мировое звездное пространство. Только пусть это происходит подальше от меня. Сам я ни в чем таком никогда не нуждался, решая, каких правил придерживаться или как себя вести. Или чтобы раскаяться в том, в чем следовало раскаяться.
– Да, разумеется. Да, к великой святости.
Она немного помолчала, наверное прикидывая, не крылась ли в моем ответе ирония. Но обращать меня в веру явно не собиралась. Мария Виана опустила глаза и посмотрела на свои ноги, покрытые светлым загаром, чтобы проверить, не слишком ли их оголила. И убедилась, что нет, поэтому не изменила позы и не застегнула хотя бы еще одну пуговицу. Глаза у нее оставались спокойными – настолько, что их выражение граничило с безразличием. Они взирали на вещи и на людей будто издали, будто наблюдали за всем с высокого и надежно огороженного балкона, или с дозорной вышки, или с крепостной башни, будто Мария обитала в ином измерении и ничто не могло ей физически навредить. Вне всякого сомнения, именно поэтому она пользовалась таким уважением, не становясь ни высокомерной, ни заносчивой. Она была по натуре созерцательницей.
Дети плавали в бассейне, и Мария Виана каждые полминуты оборачивалась туда – этот мгновенный взгляд носил совсем иной характер и выражал тревогу. Он был сродни тику. Внезапно она сменила тему:
– А пьеса, которую ты упомянул, “Под чем‐то там”… Ее можно каким‐нибудь образом услышать, раз уж она так хороша? В исполнении Ричарда Бёртона, хотя вряд ли я много там пойму. Может, существует перевод, чтобы одновременно читать и слушать? На кастильский.
Баски и каталонцы всегда только так называют наш общий язык и отказываются считать его испанским. Но для нас, родившихся в других регионах, два эти слова равнозначны.
– Не знаю, я читал Дилана Томаса по‐английски. К тому же пьеса длиннейшая. Насколько помню, написана им для радио. Да, существует запись на кассете и, наверное, на
– Да нет, скорее нет. Если тебе не слишком трудно, пожалуйста… С условием, что я заплачу, сколько это будет стоить, обязательно заплачу, и за пересылку тоже.
