– Это недорого. Не беспокойся.
– Скажи, а другие варианты произношения ты мог бы перенять, или трудно отказаться от того, который уже выучен? Американский, шотландский, ирландский…
Еще бы я не мог! Это было моим даром и моим проклятием, ведь я был талантливым имитатором, из‐за чего и прожил все эти годы так, как прожил, а не иначе, свою роль тут сыграла и легкость, с какой я изучал языки, словно серб или хорват, даже легче, чем они. Иногда я выводил Берту из себя, изображая разные акценты и нелепые голоса: ей казалось, что я – это уже не я, что в меня вселились незнакомцы из других земель, с другим жизненным опытом и другого возраста. Она довольно хорошо знала английский, а за время моего отсутствия стала знать во много раз лучше. Хорошо понимала все, что я говорю, и потому воспринимала такие номера как опасный сбой, как настоящую подмену личности, словно кто‐то совсем чужой – дружелюбный или зловредный в зависимости от ситуации – завладевал мною или я сам переселялся в него. Ей не нравились такие шутки, такие фокусы, хотя она постоянно видела их еще с моей ранней юности, а мне нравилось ее немного попугать.
Но она бы испытала настоящую панику, если бы услышала меня во время выполнения заданий, когда я всерьез изображал другого человека, каким не был и никогда не стал бы, иначе говоря, превращался в одного из тех, с кем мы боролись, – во врага, в преступника. Но теперь я и сам не был уверен, что не превращусь однажды в преступника: давным-давно я убил двух человек, но так, как убивают на войне – по крайней мере в моем понимании. Поэтому и не считал себя преступником, как не считает себя преступником ни один солдат, который получает приказы и сражается на передовой, но без необходимости не свирепствует (хотя некоторые от страха перестают владеть собой и теряют рассудок – до, во время и после сражения).
Берта успокаивалась и даже посмеивалась, едва я снова начинал говорить своим голосом и становился самим собой или снова обращался к ней на нашем мадридском испанском, на языке района Чамбери, на нашем с ней языке.
Ничего этого я не собирался рассказывать Марии Виане, как и признаваться в своем природном миметическом даре, который к тому же отшлифовал не в старом центре в Инверайлерте и не на Арисейге или Мойдарте, а совсем в другом секретном месте Инвернессшира (самом потаенном уголке Шотландии, самом обширном и малонаселенном), а позднее – в лондонской школе. Это были бесконечные упражнения и тренировки – дикция, произношение, интонация и мелодика…
Такой рассказ мог бы ее насторожить, я имею в виду Мэдди О’Ди. И тут я понял, что был не прав, напротив, хорошо, если я показался ей по‐профессорски занудным, поскольку, согласно общему мнению, ни один полицейский и ни один секретный агент не отличаются образованностью или любовью к истории и литературе. Мэдди О’Ди никогда не заподозрит, что начитанный человек выполняет роль ищейки, идя по ее следу, будь он даже обычным школьным учителем.
– Нет, – ответил я. – Такое мне никак не по силам. В лучшем случае могу, как почти каждый, передразнить галисийцев, мексиканцев или андалусцев. Как и ты сама, у кого‐то это получается лучше, у кого‐то хуже, но английский – не родной мой язык, хотя я знаю его прилично. Я не билингв.
Хотя именно билингвом я был с тех самым пор, как научился что‐то лепетать.
Этот разговор состоялся за день или два до того, как Испания пережила настоящий шок. Трудно забыть эти четыре мучительных дня, но многие сегодняшние взрослые тогда были детьми или вообще еще не родились, и для них несчастная жертва тех событий – всего лишь имя и символ, то есть далекое эхо и невнятная тень, во что со временем обычно и превращаются любые имена, символы да и сами события: “Это случилось в другую эпоху, а сейчас ничего подобного не бывает”. Ведь с тех пор пролетели годы, пролетело двадцать с лишним лет.
