Некоторые террористы приходят к раскаянию – трудно сказать, искренне или нет, хотя, в принципе, для члена любой группировки оно должно было бы означать перечеркивание всей прежней жизни, полное, до основания, ее разрушение, чего нельзя ожидать ни от кого, даже от обитателя виллы в Берхтесгадене, если бы у него остались годы на размышления – в изгнании или в тюрьме. Пожалуй, раскаяния нельзя было бы ожидать сейчас и от меня, хотя я не террорист и террористом никогда не был. Но я никогда не пытался разобраться в себе как следует. Я прожил уже слишком долгую жизнь, и она была такой, какой была.
Итак, Тупра позвонил мне в тот самый день, когда стало известно о смерти Мигеля Анхеля Бланко в больнице Сан-Себастьяна, где ему еще старались спасти жизнь, хотя шансов не оставалось никаких. Однако врачи, наверное, до последнего на что‐то надеялись, а может, тянули время до утра, чтобы страна за ночь свыклась с мыслью о неизбежном конце. Может, где‐то решили, что утром или днем новые протесты и акции пройдут в более организованном порядке. Короче, 13 июля, как и накануне, у меня не было занятий с близнецами. В пятницу 11‐го я ходил к ним, но тогда ситуация оставалась неопределенной, и тоскливое внимание было приковано к часовым стрелкам. Вдруг в сад в диком бешенстве выскочил Фолькуино, следом за ним появился один из его товарищей-охотников (во всяком случае, так я решил, поскольку в руках у того было охотничье ружье), которого Гауси называл то маркизом, то Морбеком и обращался к нему на “ты”. Представить нас друг другу он и не подумал. Зачем, если я выступаю здесь в роли еще одного дерева или куста, который, правда, почему‐то разговаривает с его детьми по‐английски.
В такой страшный гнев Гауси привело похищение Бланко, и ему было мало присутствия Морбека, чтобы излить свое негодование и выпустить пар. Кроме того, он, возможно, пожелал увидеть реакцию Марии Вианы (в чем наш с ним интерес совпал) на эти события, а также на проклятия и ругательства, которые он изрыгал в адрес террористов. Сейчас Гауси не слишком отличался от остальных испанцев, которые в один голос называли их мерзавцами, подонками, убийцами, трусами и так далее. Присутствие близнецов не мешало ему выкрикивать непристойности. Да и Морбек тоже, вероятно в подражание ему, не пытался сдерживаться.
У Марии Вианы вид был расстроенный, лицо бледное.
– Ужасный день, – тихо сказала она мне. – Я уже собиралась предупредить тебя, что сегодня лучше уроки отменить, но потом подумала: может, если занятия пройдут, как всегда, на детей меньше подействует весь этот переполох. – Затем добавила еще тише (ведь незачем повышать голос, когда ты что‐то всего лишь констатируешь): – Какие негодяи. В такое даже поверить трудно. Они всегда умудряются превзойти самих себя, даже если кажется, что это уже немыслимо. Бедный парень, наверное, еще на что‐то надеется… Но мы‐то знаем, что никакой надежды нет, так ведь? – Это ее “так ведь” было риторическим, но я на всякий случай ответил:
– Я плохо разбираюсь в подобных вещах, но думаю, что надежды действительно нет.
Она села за другой стол (видимо, сочла лежанку не самым подходящим местом при таком мрачном настроении) и оттуда внимательно следила за нашим уроком, что ее вроде бы немного отвлекало, и, по своему обыкновению, не произносила ни слова, пока в сад не выскочили Гауси с Морбеком, которому ружье придавало вид скорее охранника, чем охотника, или, пожалуй, даже деревенщины-сицилийца с дробовиком – из‐за кожаного жилета без куртки сверху, что выглядело странно, если он явился в этот дом в гости или по делам. Вероятно, они с Гауси занимались фехтованием и маркиз схватил охотничье ружье сгоряча, когда услышал последние новости. У Марии Вианы лицо выражало то же самое, что почти у всех испанцев, – отчаяние, страшное напряжение и зловещие предчувствия.
То недолгое время, что Гауси провел в саду, он обращался главным образом к ней, а не ко мне и не к Николасу с Александрой, которые выглядели напуганными и возбужденными, и не к Игерасу, входящему и выходящему, как обычно, с видом человека, который проводит инспекцию. Секретарь бросал на хозяина быстрые и острые взгляды, словно ему не терпелось тоже что‐то сказать, обозначив свою позицию.
– Я бы ввел в эту Страну Басков побольше танков и установил там комендантский час. С этими поганцами нельзя вести никаких переговоров, их нельзя переубедить, они понимают только те методы, какими действуют сами, мать их так и разэдак… Надо хватать всех подряд, а любого подозрительного допрашивать с пристрастием… Как Жак Массю в Алжире, когда они там слишком распустились. Он и де Голль воевали с нацистами, были всегда настоящими демократами, однако в нужный час повели дело всерьез. Да, конечно, пока де Голль не сдрейфил – именно тогда ОАС попыталась убить его. Да, разумеется, оасовцев называли фашистами, но многие из них участвовали в Сопротивлении во время Второй мировой. Массю был смелее: он пустил в ход парашютистов, вертолеты и все, что требовалось в таких обстоятельствах.
