К моему удивлению, Фолькуино знал, кто такой Массю. Хотя, конечно, он читал “День Шакала”, а там тот наверняка упоминался. Если Гауси действительно был в курсе дела, он не случайно предлагал применять самые варварские меры, чтобы покончить с ЭТА: Массю бросал с вертолетов бомбы с напалмом, опередив американцев во Вьетнаме, приказывал жестоко пытать задержанных во время допросов, а то и допрашивал их лично. Помнится, он вроде бы открыто защищал подобные методы, не брезгуя внесудебными казнями и похищениями людей. Позднее я читал, что он гордился тем, что на себе испытал электрошокер, и заставлял подчиненных следовать его примеру: те станут применять его без колебаний и угрызений совести, если убедятся, что это не так страшно.
– Да, мы демократы, но не круглые же дураки! – подхватил не менее взбудораженный маркиз де Морбек. – И для вертолетов наступит свой час, а пока я начал бы расстреливать их прямо вот из этого ружья, одного за другим при первой же встрече. – И он прицелился в верхушку самого высокого дерева в саду.
Мария Виана в испуге вскочила на ноги:
– Маркиз, будь добр, унеси ружье, тут же дети, разве не видишь? Да еще целиться вздумал … Фольки, скажи ему… И вообще, что вы делали с ружьем в доме, можно узнать?
Близнецам очень хотелось, чтобы маркиз выстрелил, это было написано на их восхищенных мордочках, обращенных к верхушке дерева: они просто мечтали, чтобы от точного выстрела вниз полетели листья или какая‐нибудь ветка. Как это часто показывают по телевизору.
– Да, Морбек, лучше отнеси его в дом, не дай бог, выстрелишь ненароком.
– А оно что, заряжено? – недоверчиво спросил маркиз, который был не только молодым, но, судя по всему, еще и по‐детски простодушным.
Недоверчивость мгновенно сменилось радостным предвкушением чуда, и жажда справедливости вдруг обрела шанс на символическое утоление или что‐то вроде того, поэтому он, недолго думая и не обращая внимания на протесты Марии и Гауси, прицелился снова и выстрелил – с такой поразительной меткостью или так неудачно, что попал в удода, который только что опустился на ветку и завел свою монотонную песню. Птица камнем упала в траву – яркий хохолок и длинный клюв вдруг согнулись набок, красивое тельце цвета корицы и черно-белые крылья еще секунду трепыхались, а потом замерли. Близнецы, мечтавшие услышать выстрел, не ожидали, что дело кончится убийством и погибнет живое существо, поэтому закричали и ударились в слезы. Дети обожают животных и птиц, считают их ровней себе, словно подсознательно заключили с ними союз, непостижимый для разума. Естественно, Николасу и Александре уже исполнилось по семь лет, то есть они миновали рубеж, за которым, как еще недавно считалось, дети начинают что‐то соображать. И этот рубеж был определен удивительно точно. Но вид несчастной погубленной птицы, лежавшей у бортика бассейна, привел их в ужас. И мне трудно было представить, как бы они отреагировали, если бы отец при них отшвырнул ногой их любимого песика.
Всегда собранный Игерас метнулся в дом и тотчас вышел в перчатках и с развернутой газетой в руке, чтобы поскорее убрать птицу с глаз долой. Гауси резко остановил его:
– Эй, погоди, это сегодняшняя газета, я ее еще не прочел. Сходи за другой.
Тот быстро выполнил приказ. Но, приблизившись к мертвой птице, заткнул пальцами нос и испуганно дернулся назад – наверняка из‐за запаха. Завиток у него на лбу подпрыгнул и лег поперек лба, как цепкий паук, невесть каким образом туда попавший. В юности секретарь, думаю, выдержал немало апперкотов, а вот вони не выносил. И дело было не в том, что маленькое тельце уже начало разлагаться, нет, просто удоды, такие милые с виду, от природы способны источать зловоние, чтобы отгонять хищников. Только вот хищник-маркиз не стал приближаться к удоду, а убил его издали.
Я подошел к Игерасу и жестом попросил у него перчатки, словно говоря: “Ладно, давайте это сделаю я”. Подобное ни в коем случае не входило в мои обязанности, но мне доводилось вдыхать запахи и похуже, в то время как Игерас сталкивался лишь с запахами мазей, крови и обильного пота, а они куда терпимее – и даже возбуждают профессиональных боксеров на ринге и болельщиков в спортзале. Я, задержав дыхание, схватил дохлую птицу за перебитый гребень – как поднимают за волосы отсеченную голову. Чуть смущенный Игерас повел меня за дом, в заднюю часть сада, где стояли мусорные контейнеры.
– Теперь откройте два или три пакета, лучше три, – велел я. – Боюсь, скоро он будет вонять еще сильнее.
– Может, лучше закопать его где‐нибудь подальше? Большая яма не понадобится.
– Как желаете. Но с лопатой будете разбираться уже сами, – ответил я, бросая птицу и перчатки в пакеты.
– Эй, а мои перчатки… – возмутился он. – Они почти новые. – Перчатки были рабочими.
– Если вы желаете сохранить перчатки… Но они будут вонять… Уж лучше считать их безнадежно испорченными. Понятно?
