Пока Бланко оставался в плену и вся страна в безумной тревоге ждала новостей, я старался наблюдать за реакцией и поведением трех моих поднадзорных. Тупра дал мне короткую отсрочку, так как я убедил его, что очень важно последить за ними именно сейчас. Весь Руан, как и другие города Испании, вышел на улицы, и почти все мои знакомые участвовали в маршах протеста и красили себе ладони в белый цвет. Среди них, конечно, были и такие, кто охотно подписался бы под свирепыми призывами Морбека и Гауси, и не только мужчины, но и женщины (где угодно встречаются свирепые женщины, из которых злоба так и прет, однако, к счастью, мы видим больше женщин настроенных по‐доброму), а также такие, кто, окажись у них в руках оружие, изрешетили бы голубей, воробьев, дроздов и сорок, чтобы показать свое негодование и даже щегольнуть им. Но за два дня до того, как парой выстрелов в упор убили Бланко, митингующие в основном были настроены мирно и скорее выглядели потерянными и обескураженными, нежели рвущимися в бой. Селия Байо, верная своей натуре, пролила море слез (молча, а не напоказ) во время этих акций, призывавших террористов к милосердию. Если ее что‐то огорчало, то огорчало всегда безмерно, а если что‐то тревожило, то она не находила себе места и ни на секунду не переставала думать о страхе, испытанном Бланко и его семьей, которую мы еще не видели на экранах – во всяком случае, не видели так часто, как потом. Можно было вообразить их состояние, их страдания, можно было представить себя на их месте, на месте пленника и его близких, которые в страхе ожидали телефонного звонка – спасительного или рокового, сообщения о чудесном освобождении или об исполнении приговора.
Принимала участие в акциях также Инес Марсан, несмотря на обычную для нее сдержанность и необщительность. Она молча шла в толпе, подняв вверх покрашенные белой краской ладони то с суровым, то с сосредоточенным лицом. На нем застыло выражение обреченности. Она держалась крепче Селии, или просто жизнь научила ее тому, что можно ожидать от изначально слишком запутанных ситуаций: Инес знала, что они никогда не распутываются сами по себе, и в нынешнем случае никто ничего не сумеет сделать, разве что полиция, но и она тоже вряд ли. Остается только ждать, собираться вместе и молить о милосердии тех, кому оно неведомо или кто его презирает и потому никогда не позволит себе быть милосердными. Да, мы все это знали, а Инес Марсан была не из тех, кто тешит себя пустыми надеждами, – я это понял по ее рассказу про дочку.
После постепенного охлаждения наших любовных отношений – или с наступлением некоторой паузы в них – она стала ненавязчиво и под разными предлогами искать встреч со мной, а я не возражал против восстановления прежнего их ритма, так как мне не следовало выпускать ее из поля зрения, к тому же я к ней в какой‐то мере успел привязаться. На мой взгляд, Инес нужны были не только плотские удовольствия – иногда она их получала, иногда нет, раз на раз не приходился, а если получала, то вроде как по привычке или даже из вежливости. Несмотря на то что Инес была женщиной самодостаточной и ей не требовалось, чтобы рядом непременно жил мужчина, она привыкла к моим эпизодическим появлениям, хотя долгих бесед мы не вели. В те тревожные дни Инес выглядела печальной и унылой, словно была уверена, что Мигелю Анхелю Бланко из этой переделки не выбраться. Она мне прямо так и сказала:
– Они не умеют прощать, если что‐то уже затеяли. Это машина, которая не способна остановиться, даже когда хочет. Бедного парня можно считать покойником. Он, разумеется, до последнего будет на что‐то надеяться. Как и любой другой на его месте, как и любой другой.
Я очень старался уловить в ее словах что‐нибудь, что было ей известно из собственного опыта, но тогда именно так рассуждали многие скептики и реалисты.
Мария Виана и Фолькуино тоже выходили на улицу и тоже красили ладони белой краской, хотя ему это наверняка казалось полным идиотизмом или придурью, лишенной всякого практического смысла. Тем не менее по статусу, какой они имели в Руане, им полагалось выступать в первых рядах, во главе акций, рядом с алькальдом Вальдерасом, всеми членами городского совета, вечно оппозиционной оппозицией, мелкими господами с отполированными лысинами или прилизанными волосами, а также с финансовыми или промышленными дельцами.
Люитвин Лопес по такому серьезному случаю постарался одеться скромнее, чем обычно, но без особого успеха: изысканные зеленые тона он сменил на линяло-серые и слишком бледные, а также не захотел привести хотя бы в относительно пристойный вид свою поразительную прическу – пригладить кок или сбрить кокетливую муху под губами, хотя ему за его симпатичную наглость простили и это тоже.
На акции присутствовали все, кому надлежало заботиться о собственной репутации, какой бы шаткой она ни была, и непременно продемонстрировать всему городу свои гнев и возмущение, а не только искренне их чувствовать.
