Я отправился в ванную, тщательно вымыл руки и вернулся в сад. Фолькуино и маркиз были все еще там, хотя я думал, что они удалились, чтобы не слышать упреков Марии и детского плача. Но мать уже увела близнецов, ведь они были очень робкими и чересчур ранимыми. А тупой и грозный Морбек так и не расстался со своим птицеубойным оружием. Он словно окаменел, стоя на том самом месте, откуда стрелял: то ли гордился собой, то ли ему было стыдно, не знаю, в любом случае выглядел он смешно: кожаный жилет, тщательно застегнутые рукава рубашки и ружье на плече – словно солдат на поле боя.
– У нас, разумеется, полно дел, но я ждал вас, Преторианец, чтобы поблагодарить. – Фолькуино так и не выучил моей фамилии, только помнил, что она как‐то связана с Римом. – Вы действовали решительно, чего не скажешь о моем секретаре. Раньше он был боксером и кичится своей силой, но в те времена его немного покалечили, понимаете? Будем снисходительны, иногда у него кружится голова, его мутит, а такая вонь… – И тотчас резко сменил тон: – Эти негодяи до сих пор не убили Хосе Анхеля, а может, и убили. – Имя Мигеля Анхеля Бланко он тоже переиначил, хотя его вот уже много часов подряд неустанно повторяли газеты, радио и телевизор. – Зато у нас появилась своя случайная жертва, бедная малиновка, да еще в моем собственном саду.
Породу птицы он тоже забыл, хотя это не имело никакого значения. Гауси не винил своего безрассудного друга, так как вполне понимал его порыв, наверное, и сам повел бы себя точно так же, случись ему, выходя в сад, прихватить ружье.
– Проклятые пелотари[50]. А еще эта серьга в ухе и монашеская прическа, пидоры гребаные. Этих мудаков за версту узнать можно, бери да хватай. Только вот полиция у нас очень деликатная. Даже с таким говном справиться не может. Говно‐то они говно, а сколько от них бед. Сказали, что Хосе Анхель станет жертвой под номером семьсот семьдесят восемь. Яйца им поотрывать!
– Этих козлов надо перестрелять всех до одного, – вставил Морбек и снова прицелился из ружья в дерево, словно ему не терпелось поучаствовать в расстрельном отряде.
– Хватит дурью маяться, маркиз, – наконец осадил его Гауси. – Ты уже отличился, мать твою…
Хорошо хоть дети не услышали этих ругательств, хотя чуть раньше отец не постеснялся при них дать выход своей ярости. И наверняка не в первый раз.
– Не за что, сеньор Гауси, – ответил я. – Нужно было побыстрее убрать следы преступления, на ваших детей все это очень сильно подействовало.
– Какого преступления? Какого еще преступления? – вскинулся маркиз.
Фолькуино взмахнул рукой, успокаивая его и веля замолчать. Потом о чем‐то немного подумал и невесело признал:
– Да, они у меня получились слишком нежные, что правда, то правда. Родительница чересчур их опекает. Если бы я сам ими занимался, все было бы иначе.
Между тем я не оставлял без присмотра Инес Марсан и Селию Байо, хотя больше занимался Марией Вианой, которая прежде была для меня недоступна, и теперь нельзя было упустить столь удобный случай. Каждую из трех прощупать как следует было трудно, хотя и по разным причинам. Скажем, Селия Байо казалась более прозрачной, как я уже объяснял, и устроена вроде бы совсем просто. Селией я действительно интересовался меньше и почти с самого начала хотел бы вычеркнуть из списка (свою роль в этом сыграли, надо сказать, их с мужем слишком вольные утехи: я продолжал время от времени наблюдать в записи эти безумные спектакли, сюжет которых постоянно менялся, а вот финальный взрыв с бурными воплями – нет).
Но подобные задания требуют осторожности и не терпят спешки, нельзя пренебрегать мудрым правилом: у того, кто лучше обманывает и лучше притворяется, больше шансов спастись и уйти от наказания. К сожалению, не существует надежных способов для определения, кто обманывает и притворяется, а кто нет. Наука быстро движется вперед и делает много открытий, но так и не научилась непогрешимо узнавать, говорит человек правду или врет. Хотя, на взгляд профанов, это должно быть куда проще, чем посылать корабли на Марс или проводить хирургические операции, находясь за тысячи километров от пациента; и сколько бы сейчас ни говорили про фантастические машины, которые в скором времени станут читать наши мысли, я в них не верю, поскольку наше мышление изменчиво, противоречиво, уклончиво и никогда не бывает стабильным, напоминая порывы ураганного ветра. Я знал людей, способных годами играть нужную роль и умевших превратить маску в лицо, в подлинное свое лицо, в итоге вымысел закупоривал им память или выметал из нее прошлое – по крайней мере на время. Но как бы я ни осторожничал, с каждым днем мне все решительнее хотелось исключить Селию из числа подозреваемых.
