Поведение трех моих женщин не слишком менялось от одного марша к другому. Селия Байо при этом не только плакала, но и с удивительным постоянством что‐то выкрикивала. Хотя, надо добавить, что если уж она гневалась, то гневалась от души, особенно когда сталкивалась с несправедливостью, а подлое убийство Бланко настолько ее взбесило, что я даже засомневался, не переигрывает ли она, но быстро убедился: нет, ее реакция была непосредственной и спонтанной, и не одна она потеряла контроль над собой после гибели Бланко. Фолькуино Гауси, например, поначалу выходил на марши с кислой миной и красил руки, чтобы не отличаться от других (хотя обычно он как раз этого избегал), а теперь пылал праведным гневом, его буквально трясло, и если бы он не боялся, что такой поступок будет расценен как безответственное подстрекательство, вышел бы на улицу со своими ружьями и шпагами, чтобы расстрелять или проткнуть любого парня с серьгой в ухе и монашеской прической, хотя так ходили не только сторонники ЭТА, но и любители пооригинальничать, а также представители антисистемы – в Руане, Катилине, Пуэнте-Левадисо, Масоне, Энтрерриелесе, Катапультасе и населенных пунктах помельче. Увидев эту дурацкую моду по телевизору, идиоты всех мастей поспешили подхватить ее. Фолькуино вел себя вполне ожидаемо: требовал самых жестоких мер вплоть до расстрела, и даже походка его, когда он шел во главе марша, стала более решительной, несмотря на широкие бедра и словно набитые ватой ноги.
Инес Марсан и Мария Виана вели себя каждый раз почти одинаково. Хотя горечь на лице у первой и ярость на лице у второй стали все‐таки заметнее. Но ни одна из двух не кричала громче, чем это требовалось, чтобы не отставать от толпы.
Я летел в аэропорт Хитроу после весьма долгого перерыва и раздумывал о том, что, несмотря на особый характер моей многолетней службы и связанное с ней скептическое отношение к подобным всплескам эмоций, я тоже почувствовал воодушевление и потрясение, когда ощутил себя частью людской массы. То же самое случилось со мной год назад, когда я неожиданно принял участие в колоссальном марше протеста (нас было около восьмисот пятидесяти тысяч), прошедшем в центре Мадрида после убийства историка, юриста и экс-председателя Конституционного суда Франсиско Томаса-и-Вальенте. Кстати сказать, в рядах протестующих шел тогда настоящий я, Томас Невинсон, а не кто‐то нацепивший подходящую к случаю маску.
Член ЭТА Бьенсобас по кличке Карака смешался с толпой студентов, проник в Автономный мадридский университет, немного побродил по коридорам и, убедившись, что Томас-и-Вальенте остался в кабинете один, проскользнул туда и трижды выстрелил в упор – по крайней мере один раз прямо в лицо, – пока профессор разговаривал по телефону с другом, прежде чем пойти принимать экзамены. В течение нескольких лет у него была охрана, но на территории университета он оказался беззащитным. И на той манифестации (она была, конечно, мощнее руанской) у меня возникло ощущение – я так и не смог внятно его сформулировать, – что подобный многолюдный протест имеет значение не только как массовое траурное шествие. Однако, к сожалению, другого смысла он, разумеется, не имел, и ЭТА еще многие годы продолжала убивать: такие организации никогда ничего не забывают и уж тем более не забывают то, что сами для себя измыслили или для них измыслили их священники, люди зрелых лет, которые используют внушаемую молодежь, чтобы та рисковала своей шкурой и не знала сомнений, совершая преступления. Тем не менее людское тепло, дружные крики и пение, когда ты видишь, как твое я растворяется в чем‐то более грандиозном, способном вот-вот подменить собой твое сознание, а еще – боль, возмущение и горе, общие для многих тысяч людей, тяжело шагающих плечом к плечу, – все это порой заставляло меня забыть то, что я знал очень хорошо, пожалуй, лучше любого другого из идущих рядом: у членов таких организаций мозги покрыты броней или вовсе выпотрошены, и этих мерзавцев ничем не проймешь. Не случайно боевики ЭТА любят проникать на кладбища и осквернять могилы погибших, словно их бесит, что другие, их же соратники, объявленные героями, уже убили этих людей и нельзя убивать их снова и снова – два, три или даже четыре раза.
Такое промывание мозгов я наблюдал в Испании, но чаще и совсем близко – в Ольстере, в обоих лагерях, чего не было у нас, за исключением тех сотрудников силовых ведомств, которые негласно входили в
