Томас Невинсон полностью

И теперь, по всей видимости, настал черед мне самому стать таким исключением, служа человеку, еще не получившему официального поста, то есть Мачимбаррене, и оказывать услугу в качестве “иностранца” моим прежним кураторам, тоже иностранцам. Секретные службы разных стран помогают друг другу, как и те, кто подменяет собой секретные службы и пытается выполнять их функции… Однако к Тупре это не относится, он всю жизнь занимал официальные должности. Хотя и не всегда действовал по закону и был личностью темной, всегда был личностью темной. Наша первая встреча, случившаяся еще до всемирного потопа, оказалась сплошным обманом, что мне стало понятно слишком поздно. Но как же так вышло, что я снова согласился иметь с Тупрой дело и вот теперь лечу в Лондон, чтобы увидеться с ним и поговорить?

Мои мысли во время полета рейсом British Airways снова и снова соскальзывали к недавним событиям. Я думал: никогда не следует присоединяться к таким массовым акциям, даже если ты полагаешь, что это твоя обязанность и твой гражданский долг, а еще чувствуешь возбуждение и пламя в крови. Не случайно их то и дело устраивают по всему миру. Не важно, справедлив повод или нет и заслуживает ли протестов, – всегда есть риск, что ты отключишь мозги и поддашься эмоциям, а именно на это и рассчитывают все манипуляторы – религиозные или нет, левые или патриоты, – стремясь подчинить себе чужую волю. Невозможно противостоять воздействию этой силы, и человек в конце концов делает то, что делать никогда не собирался и никогда не захочет повторить: толпа устраивает самосуд, оскорбляет, оплевывает, нападает, радуется казням, крушит все вокруг, расчленяет, пьянеет от le frémissement d’un bain de foule – окунувшись в бурление толпы, как выражаются французы. Быть толпой – удобно, ведь если ты становишься частью гопоты и всякого сброда, это снимает с тебя личную ответственность. Мне не следовало участвовать в марше протеста после убийства Томаса-и-Вальенте в феврале девяносто шестого, даже если бы это выглядело трусостью и предательством, не следовало идти вместе со всеми – восемьсот сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять незнакомцев укачивали меня на своих волнах, расслабляли и тянули за собой; не следовало, хотя рядом шли Берта, Элиса и Гильермо. Не следовало идти вместе со всеми в Руане, хотя это было обязанностью Мигеля Центуриона (или Преторианца, как назвал меня Гауси), но мое неучастие выглядело бы странно, и меня бы за это осудили.

Возможно, так же сочла своей обязанностью пойти туда и Магдалена Оруэ О’Ди – выдававшая себя за хозяйку ресторана, или школьную учительницу, или уважаемую супругу сумасбродного строительного магната. Любая из них могла притворяться, как и я, хотя мне удалось сохранять в душе скептическое равнодушие, пусть и относительное, если говорить о самых эмоциональных моментах. Настоящая Мэдди О’Ди, думаю, не осуждала ни похищений, ни шантажей, ни казни парня со связанными руками. Или осуждала, если по‐настоящему раскаялась и ей порой удавалось забыть, кем она была прежде. Но в таком случае последние события о многом бы ей напомнили и вызвали вдвойне трагические и унизительные переживания: во‐первых, жалость к погибшему, а во‐вторых, горькую мысль, что прежде она и сама могла похитить его на железнодорожной станции в Эйбаре, а потом казнить в Ласарте-Ориа.

Иногда я упускал из виду, что та женщина была скорее северной ирландкой, чем испанкой, как и сам я по‐прежнему был чуть больше англичанином, чем мадридцем, поскольку много лет жизни отдал защите Королевства. Магдалена Оруэ долго прожила в Испании и около девяти лет в Руане, но на самом деле когда‐то ИРА “уступила ее на время” ЭТА, не знаю точно, в каком качестве – тактика или специалиста по взрывчатым веществам для инструктажа; может, она принимала решения, а может, всего лишь их выполняла и старалась сделать теракты более кровавыми, чтобы подорвать моральных дух испанцев.

Тупра, как и всегда, до последнего момента держал меня в неведении: чем меньше знают низы о сути задания, тем надежнее будут возведенные ими крепостные стены, башни, цитадель или пирамида. Думаю, у них с Мачимбарреной были разные приоритеты. Испанец считал, что наказание важнее предупреждения, и поэтому никто из принимавших участие в терактах 1987 года не должен остаться безнаказанным, да и сам их пример был опасен; Тупра же – или Рересби – видел угрозу в другом: сейчас, когда уже на подходе было решение вопроса с Ольстером, в Испании скрывались члены старой гвардии (старая гвардия часто бывает столь же несокрушимой, как и самые молодые, только состоит она не из новобранцев, а из опытных бойцов), которые могли сорвать любые переговоры, устроив очень вредные для нынешнего переговорного процесса теракты. Если Мэдди О’Ди была закоренелой фанатичкой, она пошла бы на все, чтобы помешать прекращению вооруженной борьбы, после того как уже отдала ей полжизни.