Я летел к Тупре, чтобы получить инструкции, но не надеялся вытянуть из него что‐то сверх того. Он, когда хотел, мог быть скрытным, властным и высокомерным; вот кто никогда не испытал бы волнения и не потерял бы над собой контроля во время акций протеста – ни на секунду, и возможно потому, что вышел когда‐то из “гопоты”, он не стал бы искать в слиянии с толпой ни новизны, ни утешения, так как сам с давних пор постепенно отделялся от толпы – с трудом, чем‐то жертвуя и ожесточаясь. Тут я вспомнил, что он женился – да еще по любви, как мне признался. Наверное, с годами стал поддаваться обычным человеческим чувствам. Тот Тупра, которого я знал, брал от других все, что ему хотелось, и очень мало отдавал взамен – мало или совсем ничего, и это была одна из его главных хитростей. Так что он никогда не применил бы к себе слова леди Макбет, которая сетует: “Конца нет жертвам, и они не впрок! Чем больше их, тем более тревог”. В крайнем случае подписался бы под первой частью, поскольку, количество вынужденных жертв никогда особых тревог у него не вызывало. И, судя по всему, он готов был приносить и новые.
После нескольких дней волнений, протестов и траура, когда магазины и почти все учреждения были закрыты, то есть после дней, по сути, нерабочих, я позвонил Игерасу, чтобы предупредить, что должен на короткий срок прервать уроки, и спросил, как к этому отнесутся в доме Гауси. Я не сказал, что еду в Лондон, поскольку мои планы никого не касались. Сослался на то, что возникли срочные дела в Мадриде.
– Что‐то серьезное в семье? У вас там, кстати, есть семья? Родители, братья и сестры?
Такое любопытство показалось мне неуместным, словно он воспользовался случаем, чтобы сунуть нос в мою личную жизнь. В Руане меня считали холостяком или разведенным – но в любом случае не связанным семейными узами. Хотя на самом деле никто никогда не интересовался этим вопросом, что лишний раз свидетельствовало: город не зря с давних времен слыл “очень благородным и верным”, и жители его были столь же тактичны, сколь и сдержанны.
– Нет, к счастью, ничего серьезного, спасибо. Но я не был там уже много месяцев, и пора навести порядок в кое‐каких делах.
– Я спрошу у Марии. Не думаю, что из‐за небольшого перерыва дети сразу забудут все, что успели выучить. Но пусть решает она сама. Естественно, плату за эти дни вы у нас не получите. Подождите пару минут…
– Не беспокойтесь, я на это и не претендую.
Ждать мне пришлось не пару, а пять долгих минут, и когда он вернулся, голос его звучал как‐то странно и раздраженно, будто ему было досадно сообщать, что Мария так легко согласилась на перерыв в уроках.
– Не знаю… Она говорит, что так даже лучше, не волнуйтесь. Дети очень взбудоражены последними событиями, ведь от них невозможно ничего скрыть. Да еще эта пятничная история с птицей… Короче, несколько свободных дней пойдут им только на пользу, пусть немного успокоятся. Вот что она сказала. Но если хотите знать мое мнение, – почему‐то многие спешат добавить нечто подобное, хотя их мнение никого не интересует, – то, как я думаю, при таком воспитании они вырастут трусливыми и изнеженными. И дон Фолькуино прав: мать слишком с ними нянчится и слишком от всего оберегает. Ну увидели они, как с дерева упала птица, и что с того? Впрочем, ей лучше знать, как себя с ними вести.
Было сразу заметно, что Игерас служил больше Гауси, чем Марии Виане. Она была просто “Мария”, а он – “дон Фолькуино”.
– Хорошо, я уеду в конце недели на все выходные. Сегодня у нас уже вторник, так? Поблагодарите Марию от моего имени.
– Да мне‐то что. Уезжайте на сколько хотите. Только известите меня, когда будете готовы снова начать занятия.
Кажется, он увидел во мне неожиданного соперника, посягающего на чужую территорию. Кажется, не мог простить, что я стал свидетелем его слабости, когда он не справился с дурнотой от птичьей вони и я невольно вогнал его в краску.
