Вполне возможно, Магдалена Оруэ О’Ди заслуживает смерти больше, чем Мария-Антуанетта, и больше, чем Анна Болейн, подумал я. Десять лет – это и много, и это ничто, много для одной конкретной жизни и ничто по сравнению с совокупностью времен, изученных или нет. Но на них мы ориентироваться не умеем, так как не умеем видеть себя бесконечно малой частицей того, что накоплено миром, а если бы умели, никто из нас никогда не поднялся бы с постели и ничего не стал бы делать, поскольку в подобных масштабах все выглядит бессмысленным, глупым и бренным, любая цель выглядит пустой, даже те, которые кажутся судьбоносными на фоне нашей серой повседневности – спасти чью‐то жизнь, предотвратить несчастья, не допустить кровопролитий, – в конечном итоге ничто не имеет значения для движения вселенной, которая скрипит себе понемногу и с этим скрипом сокрушает все на своем пути и сглаживает все различия. Тупра по‐своему понимает Шекспира, по крайней мере “Макбета”: “Теперь Дункан спокойно спит в гробу… ничто теперь его уж больше не коснется”. Да, для такого бескрайнего пространства, как “потом”, мало что имеет значение. Вот почему нам лучше забыть обо всяком “потом”, чтобы не утратить способность действовать. Но даже в нашем тесном и жалком времени, даже при нашей убогой манере решать, что есть много, а что мало, все выглядит мутно, спорно и сомнительно. Закон устанавливает срок давности для преступлений и правонарушений, допуская лишь редкие исключения; и бывает, что убийцы терпеливо ведут счет годам, месяцам, неделям и дням, которые отделяют их от того мига, когда они станут неподвластны правосудию и смогут все начать с чистого листа. Насколько мне известно, должно пройти двадцать лет, чтобы преступление было перечеркнуто и перестало считаться преступлением, и тогда наказать убийцу можно лишь вне рамок закона. То есть одна конкретная дата вдруг становится жизненно важной, а дальше – гори все синим пламенем. Эта дата означает безнаказанность, что лишено всякого смысла и несправедливо, то есть все сводится к простой арифметике, игре случая и движению стрелки на старых часах. Там, в Мадриде, это хорошо понимала Патриция. Сегодня – да, а завтра – нет? В эту минуту – да, а уже в следующую – нет? На чем основаны такие расчеты? Молодежь ратует за справедливость, и Патриция уверена, что ничего нельзя прощать лишь за давностью лет. Однако сама уже простила все, что ушло в далекое прошлое. И я попытался ей это объяснить. Никто не думает о наказании за преступление, совершенное век назад, или два, или еще раньше, каким бы жутким оно ни было. Реальный ужас постепенно превращается в нечто абстрактное, в историю, в фикцию. Так мы его и воспринимаем – как художественный вымысел, словно это происходит снова и сейчас, к тому же на наших глазах и в реальном времени. Но фильм или книга имеют финал, и мы, стряхивая с себя наваждение, ужасаемся тому, что такое когда‐то случилось, жалеем людей, которых уже давно нет на свете, как нет и тех, кто их мучил, превращал в рабов или закалывал кинжалом – безжалостно и бессмысленно. И ничего тут не поделаешь, можно разве что немного повздыхать. Однако то, что случилось на нашей памяти и что мы пережили лично – как свидетели или современники, может подпасть под действие закона о сроке давности, с чем трудно согласиться тому, кто пострадал или видел все своими глазами, вот почему традиция мести жива в нашем мире вопреки любым запретам. Разве родители погибших в терактах детей согласятся признать какой бы то ни было срок давности? А близкие Томаса-и-Вальенте, убитого полтора года назад, или Мигеля Анхеля Бланко, погибшего только что? Суд способен напустить туману в любое разбирательство по истечении установленного срока – и вовсе перечеркнуть случившееся, постановить, что оно вроде бы никогда и не случалось – поэтому не о чем тут и говорить.
Мы – не жертвы, мы – не родственники погибших, зато мы – память, мы никогда ничего не забываем. И в этом смысле – только в этом – мы похожи на террористов и на мафию, но отличаемся от них в главном, о чем Тупра напомнил мне в День волхвов: “Мы, как ты знаешь, не умеем ненавидеть. Ненависть нам неведома”. Это правда, так и должно быть, мы всегда должны быть неуязвимы для пяти зол, о которых говорил наш старый легендарный наставник Редвуд. Жестокость токсична. Ненависть токсична. Вера токсична. Безумие токсично. Глупость токсична. Ни одним из этих зол мы не имеем права заражаться.
– Иногда, Тупра, ты говоришь глупости, что на тебя не похоже.
