Нет, он был прав, как чаще всего и случалось за время нашей с ним совместной работы. Поэтому, когда я перебирал в уме “возможные способы”, воображая себя писателем, я и на самом деле постоянно видел перед собой крупное и вытянутое лицо Инес Марсан, искаженное ужасом, когда я закалываю ее ножом, огромный рот, жадно хватающий воздух, когда я сжимаю ей горло, огромные глаза зеленоватого цвета (с огромными зрачком, белком и радужкой), которые становятся еще больше под воздействием яда, или непомерно длинные ноги, подвернутые или покалеченные после наезда машины в таком месте, где скорость сильно ограничена и гонка исключена. Видел устрашающе крупное тело со всеми его изгибами и округлостями, которое лежит на кровати и бьется в судорогах после передозировки кокаина; тело, которое бывало обманчиво пылким и сразу потом – совершенно равнодушным, которое я уже хорошо знал, к которому имел легкий и холодный доступ, свободно исследуя его великолепные формы, а иногда “в жалящей истоме летних дней” мог “карабкаться по ней, взбираться на ее громадные колени”[56].
Это лето было первым, когда я почувствовал “жалящую истому летних дней” в объятиях этой не слишком молодой великанши тридцати восьми лет, и будет, разумеется, последним, но пока еще не миновала и его треть. А солнце действительно будет “жалящим”, поскольку моя задача вдруг превратилась в “смертоносный план”, если воспользоваться еще одним сицилианским выражением, теперь разлетевшимся повсюду. Да, Перес Нуикс меня об этом предупреждала, но тогда я посчитал такой вариант настолько маловероятным, что не воспринял ее слова всерьез. А должен был помнить, что иногда самые маловероятные варианты выходят на первый план, становятся главными и неизбежными, причем как‐то незаметно для нас самих. Кто мог вообразить, что австрийский мальчишка из Браунау, мечтавший стать художником, потом нерадивый солдат, лидер маргинальной партии, объединившей громил и полных отморозков, грязный тип, ненавидевший себя самого, станет рейхсканцлером, если уж вспомнить самый яркий и самый исключительный пример невероятных преображений.
Теперь именно Инес Марсан, если все как следует взвесить, становилась той женщиной, которую мне предстояло “убрать со сцены”, спасая двух других, ни в чем не повинных. Знал я и еще одну вещь, в некотором смысле главную, которая могла обернуться для меня серьезным проблемой: хотя я и убил двух человек (можно считать, по одному за десять – одиннадцать лет, а это, как я убеждал себя, было не слишком много для моего полного опасных поворотов жизненного пути), сейчас у меня могла “дрогнуть рука”, коль скоро речь шла о женщине, что бы она ни натворила. Хотя нет, последнее мне было не все равно. Достаточно вспомнить Хосефу Эрнагу, члена ячейки, взорвавшей “Гиперкор”, или Ирантсу Гальястеги, захватившую сошедшего с поезда Бланко, или Долорс Прайс, которая не только поставила автомобиль-бомбу возле Олд-Бейли[57], когда был убит один человек и ранены двести, но и призналась за несколько лет до смерти, что участвовала в похищении и убийстве Джин Макконвилл, вдовы и матери десяти детей, самые младшие из которых в ужасе наблюдали, как мать навсегда уводят из дома.
Я попытался вновь почувствовать ту дрожь, какую испытал при мысли о наказании или мести, ликвидировав первого, хладнокровно и без борьбы, ведь тогда я сразу подумал: “Я уничтожил мерзавца и наверняка избавил мой мир от новых бед, а еще в какой‐то мере воздал ему по заслугам, если вспомнить, что он уже успел натворить”. Но по отношению к Инес Марсан я ничего подобного не чувствовал (
