Вот в таком непонятном состоянии, содрогаясь при мысли о том, что меня ждет в ближайшие недели – когда рука может потерять твердость, будет дрожать в сомнении и станет непослушной, – я приземлился в Мадриде вечером 17 июля. Было еще по‐летнему светло, а может, день медлил, не желая уходить. На руанский поезд я планировал сесть в воскресенье, так что в моем распоряжении было три ночи. Наверное, Тупра предупредил Перес Нуикс о моем заходе в порт приписки, наверное, сообщил также Мачимбаррене и они захотят увидеться со мной. В таком случае я решил уклониться от встречи или стать недоступным для них, так как не имел ни малейшего желания выслушивать советы, предупреждения и подвергаться ненужным допросам, поскольку Рересби мне все уже очень внятно растолковал. Я озабочусь этой заботой, когда у меня не останется другого выхода и будут использованы все мои скудные возможности для получения улик против Селии, Марии или Инес, против любой из трех. На самом деле я совершенно не верил в себя и в свои заржавевшие навыки, если только они и вообще не остались безнадежно в прошлом (Оксенхэм все‐таки еще надеялся на меня, почему и дал дополнительное время).
Тем не менее я не спешил заняться этим неприятным делом прямо в нынешние выходные. Мне хотелось вновь отпереть дверь своей квартиры на улице Лепанто, а потом, испросив разрешения, пересечь площадь и навестить мой бывший семейный очаг на улице Павиа, хотя та квартира вот уже пятнадцать лет как принадлежала Берте и нашим детям, теперь превратившимся в вечно занятых молодых людей.
Я тоже любил их в силу естественных причин, хотя у меня эта любовь опиралась скорее на давние воспоминания: я видел их рождение, укачивал на руках, сажал к себе на колени, чувствовал, с каким нетерпением они ждали меня в конце рабочего дня, наблюдал, как неуклюже учились ходить, как спотыкаясь бежали к двери, чтобы встретить и обнять, а я подкидывал их вверх; видел, как внимательно следили за моими губами, когда я напевал им старые песни
Да, мне пришлось отказаться от многого, поначалу меня обманули, потом я действовал по убеждению и даже с азартом. Такие воспоминания жили во мне, по крайней мере в том человеке, каким я был, но ничего подобного не помнят ни Гильермо, ни Элиса, ни уж тем более Вэл. Вряд ли хоть один из троих запомнил, каким я был в их раннюю пору. Вэл была слишком мала, а Гильермо и Элиса с детством давно простились и вряд ли скучают по молодому мужчине, который жил вместе с ними на улице Павиа. А нынче я, уже совсем не молодой, туда лишь снисходительно допускался. Еще ни о чем таком не догадываясь, 4 апреля 1982 года я навсегда отдал Берте ключи от дома, чтобы улететь на другой край земли и поучаствовать в маленькой войне между спесивой Тэтчер и свирепыми аргентинскими вояками, в войне, которая уже почти забылась и не займет много страниц в будущих учебниках истории. Сначала я попал на Фолклендские острова, потом в столицу, которая очень сожалеет, что не может стать европейской, и расположена, вопреки ее желанию, слишком далеко от нас. В тот незапамятный день началась моя долгая смерть, и я до сих пор, просыпаясь утром, в точности не знаю, можно ли уже забыть эту смерть, или я еще пребываю в ней, или все это время я был покойником – с первого дня и до конца, а концом становился каждый следующий день. В любом случае тянется это слишком долго.
Берта не могла меня принять раньше субботы: в пятницу утром у нее было занятие по Генри Джеймсу, днем и вечером предполагались какие‐то встречи, а Гильермо с Элисой в пятницу уезжали к друзьям в Риасу – до воскресенья, так что их я увидеть не успею. Они явно не собирались менять свои планы ради короткой встречи со мной, хотя мы прожили в разлуке несколько месяцев. Я воспринял это как должное, поскольку и сам до сих пор не слишком рвался в Мадрид, чтобы навестить их. Так почему они должны отказываться от поездки, к которой готовились с таким нетерпением?
