В конце концов я все‐таки позвонил из Лондона Берте, сказал, что на очень короткое время появлюсь в Мадриде, и попросил сообщить об этом Гильермо и Элисе: вдруг они и для меня выкроят окошко в череде своих юных бурных дел. Молодые, как правило, эгоистичны и считают себя страшно занятыми, поэтому я не слишком надеялся, что они чем‐то пожертвуют ради встречи со мной. Но в данном случае я вполне заслуживал такого отношения, ведь я был долго отсутствовавшим отцом, даже объявленным умершим, а после моего возвращения они восприняли меня с любопытством и недоверием, со смешанными чувствами и, пожалуй, с симпатией к похождениям, которые, как они воображали себе, опираясь на мои невнятные объяснения, я пережил за время своей ссылки или своей мнимой смерти. Я не мог удовлетворить их любопытство (это запрещалось
Их возраст и свойственное ему легкомыслие мешали им оценить, что именно благодаря мне они могли вести вполне обеспеченную жизнь – и даже более чем обеспеченную. Я оплачивал их учебу, еду, одежду дорогих марок, а также все развлечения. Нет, они об этом не задумывались и уж тем более не считали нужным благодарить меня. Это казалось естественным и справедливым, дети такие вещи воспринимают как должное, если только с колыбели не испытали нужды и бедности. Я тоже в свое время не благодарил родителей за то, что они послали меня в Оксфорд (не в добрый час послали).
А теперь, теперь, через два или три года после возвращения – окончательного возвращения, как мне казалось, – я снова уехал, поселился в Руане и, вопреки своим обещаниям, за полгода ни разу не выбрался в Мадрид. Ядовитая жажда деятельности и желание быть “полезным” снова захлестнули меня, взяли в плен – и не только мое тело, но и душу. В Руане со мной случилось то же самое, что случалось и раньше в других местах: отчасти я был недоволен своей жизнью и одинок, а отчасти доволен и одинок, был огорчен или подавлен – а иногда и потрясен – своими открытиями, своим вынужденным притворством, и хотя то и другое было запланировано, это не делало их менее неприятными, но в то же время я был доволен возможностью снова войти в чужой образ и надеть маску – или выдумать их, – доволен тем, что вроде как не мне самому, а тому, другому, человеку приходилось совершать самое худшее – что с точки зрения наших врагов было невероятной низостью.
Куда лучше на время становиться лицом несуществующим и таким образом отчасти пощадить себя настоящего, разделив бремя вины с этим несуществующим. Кроме того, легче переносить течение лет, которые осыпаются с нас, но одновременно остаются и тянутся дальше, если ты в это их течение погружаешься то в одном облике, то в другом. Да, именно к этому я уже привык: отдыхать от Томаса Невинсона – затушевывать его и снимать с него всякую ответственность, то есть так или иначе меняться, а это привычка, от которой невозможно избавиться. Вернее, я пытался от нее избавиться после возвращения в Мадрид – и в итоге начал томиться и томился, пока совсем не пал духом. Тупра убедил меня, что это еще не конец и что я сделал не все из мне назначенного. Кое-что еще осталось.
Итак, я целых полгода не приезжал в Мадрил, моя голова была занята руанскими колоколами и туманами, мостом под моим окном, рекой, Музыкальным деревом, сотней местных церквей и питейными заведениями в Баррио-Тинто. Я повсюду видел угрозу, а это всегда бодрит и держит в боевой готовности. И вот теперь мне, наоборот, не хотелось нигде видеть опасность, то есть не хотелось видеть ее в трех женщинах, с которыми я познакомился, за которыми шпионил, с которыми вел беседы, а с одной даже спал, хотя и без особой охоты. Опасной не казалась мне даже Инес Марсан, на которую указал Тупра (а он редко ошибался).
