Себя же самого я угадывал во второй строфе стихотворения и буду, вне всякого сомнения, угадывать, пока “любовь не сбежит к пикам дальних гор, сокрыв лицо сквозь звездной толкотни”. Глядя на Берту, готовившую обед, поскольку она, естественно, решила, что мы должны пообедать вместе, я тотчас вспомнил, как они звучат в оригинале, и подумал, что вряд ли когда‐нибудь потом мне подвернется удобный случай прочитать ей эти строки, которые она, пожалуй, знает; то есть прочитать, словно примеряя их на себя, как часто поступают юные мечтатели с восхитившими их стихами. Но если я когда‐нибудь решусь на это, я непременно воспользуюсь языком, на котором мы с ней говорим, то есть вспомню мой собственный перевод, сделанный очень давно. И разумеется, опущу вторую строфу:
Каждый из нас теперь жил своей жизнью, время от времени эти жизни пересекались, и даже тела порой соединялись – не очень понятно зачем, возможно, лишь потому, что ее жизнь так и не наладилась, я хочу сказать, что не нашелся мужчина, который сумел бы вырвать Берту из‐под власти призрака, из‐под моей власти. Правда, Берте не был нужен мужчина, чтобы освободиться от меня, ей хватило бы и собственной воли, тем более что мой призрак со временем все больше и больше тускнел. Она ничего не рассказывала мне о тех, кто на короткий период мог заинтересовать ее и развлечь, а для меня они на самом деле были “плодом моего воображения”, поскольку я их, что называется, “измышлял”. Мне казалось невероятным, чтобы их не было, но и уверенности в их существовании у меня не было тоже. В любом случае такие попытки, судя по всему, длились недолго, Берте не везло, она очень быстро уставала, и ей становилось скучно; она предпочитала тратить силы на разбор со своими учениками Диккенса, Конрада и Мелвилла, Эмили Бронте и Элизабет Гаскелл, а также Стивенсона, Филдинга, Марлоу и Шекспира. А может, была слишком придирчивой и привычно ждала чего‐то такого, что все никак не желало явиться. А тем временем имелся я, то рядом, то где‐то далеко, и так продолжалось с тех пор, как меня отправили учиться в Англию, а она осталась в Мадриде.
За обедом мы просто не могли не заговорить о том, что случилось с Мигелем Анхелем Бланко (тема продолжала быть горячей), хотя во время нашей короткой встречи мне меньше всего хотелось думать о террористах или о своем задании. Берта кипела от возмущения – как и вся страна, включая сюда даже некоторых боевиков ЭТА, сидевших в тюрьмах, а также их баскских сторонников, которые прежде выходили на акции в поддержку сепаратистов и орали во всю глотку: “ЭТА, убей их!” – словно имели в виду весь остальной мир, по крайней мере всю остальную Испанию.
– Эти типы, – сказала она, – не заслуживают снисхождения, потому что и сами ни к кому жалости не знают. В свое время тактика
Как‐то раз, уже очень давно, она сравнила и нашу службу с франкистской Политико-социальной бригадой, которую безоговорочно презирала еще со своих студенческих лет. Меня тогда это оскорбило и вывело из себя.
– Но в таких ситуациях, как нынешняя, – продолжала Берта, – начинаешь совсем иначе смотреть на вещи. Я не сплю ночами, представляя себе, что пережил этот ни в чем не повинный парень. Конечно, я не накручиваю себя нарочно – просто просыпаюсь среди ночи от таких мыслей. А что он почувствовал, когда его куда‐то повезли из тайного убежища? Тяжело быть пленником, но человек, видимо, молит бога, чтобы только ничего не менялось, чтобы его оттуда не забирали. В конце концов он, возможно, стал чувствовать себя в этой каморке едва ли не в безопасности, а каждое появление тюремщика воспринимал как дурной знак, и сердце у него замирало. Когда его сунули в багажник машины, он, вероятно, подумал, что будет освобожден, и надеялся на это до самого последнего мига, даже уже стоя на коленях перед выстрелом. Эти типы, они не лучше самых кровожадных франкистов, ими движет такая же злоба. Они настолько омерзительны, что сейчас мне было бы мало узнать, что их арестовали, судили и посадили за решетку. Таких надо убивать, тем или иным способом, но непременно убивать.
