Берта была женщиной сердобольной, и не абстрактно, как многие, а и в реальных ситуациях. И еще она была уравновешенной. За последние двадцать лет я ни разу не видел ее такой разъяренной – с тех пор как она рассказала мне об ужасе, который испытала, когда чуть не сгорел в своей колыбельке крошечный Гильермо. Тогда она не почувствовала бы ни малейшей жалости к врагу, как и любая мать, защищающая свое дитя от смертельной опасности. Она долго не могла избавиться от страха, если вообще когда‐нибудь избавилась. Я этого не знал, мы об этом больше не говорили, я просто заверил ее, что нужные меры приняты. Мне не хотелось возвращаться к разговору о том эпизоде, поскольку я невольно чувствовал за собой вину, а Берта, видно, не хотела возвращаться к жутким воспоминаниям. Мне пришлось объяснить ей (с помощью весьма расплывчатых намеков), что та супружеская пара, Кинделаны, втершаяся к ней в доверие и обманувшая ее, уже вообще исчезла с лица земли. Тогда Берту такой исход не возмутил, но только потому, что я ничего не утверждал прямо и не делился подробностями, хотя она их и не просила, я же, если честно, никаких подробностей и не знал, предоставив кому‐то другому из числа “наших” разобраться с той историей.
Нет, тогда ее это явно не возмутило, и точно так же большинство граждан не возмутились бы, если бы по горячим следам кто‐то ликвидировал организаторов терактов (сегодня это главным образом джихадисты). Однако граждане предпочитают не высказывать подобных вещей вслух, а если просачиваются сведения о расправе над боевиками (без ареста, суда и официального приговора), поднимают крик и называют агентов секретных служб бандой убийц, хотя получили возможность вздохнуть свободно и спокойнее спать по ночам, надеясь, что опасностей поубавилось. Как сказано в Псалтири: “…Если Господь не охранит город, напрасно бодрствует страж”. А раз не существует больше того Господа, каким он был в прежние времена, то Его дело будем делать мы, пусть и в обличье злых ангелов. И мы привыкли к такому лицемерию, даже относимся к нему с пониманием, ведь и журналисты, и люди, беседующие за столом после оживленного ужина, – все они безумно кичатся своими нравственными принципами, приверженностью закону и готовностью защищать священные права любой твари.
Берта не слишком отличалась от них, несмотря на внутреннее благородство и довольно прочные нравственные основы. Но если бы кто‐то угрожал или вздумал угрожать ее детям, любые способы защиты показались бы ей ненадежными, кроме одного-единственного – убить врага. Видя ее такой взбудораженной и разгневанной, я подумал, что, окажись она сейчас на моем месте или знай о моем задании, без колебаний ликвидировала бы убийц Мигеля Анхеля Бланко, а также организаторов взрывов, в которых погибло столько детей. Знай она, что я иду по следу одной из террористок и настал час загнать патрон в патронник, стряхнуть случайный листик или несколько листьев, которые успели нападать за эти месяцы, прицелиться с математической точностью и нажать на спусковой крючок; знай она, что я вот-вот превращу эту женщину в нечто непотребное, в хлам, в мертвое тело, которое останется лишь выкинуть вон, как вышвыривают на помойку дохлого кота, она протянула бы мне в помощь свою руку – чтобы моя не дрогнула.
