Ближайшее будущее не давало мне покоя, и я был уверен, что рука у меня дрогнет, если прогнозы мои подтвердятся, то есть самые пессимистические прогнозы, самые худшие, какие только могут быть. Наверное, Берта заметила, что я исподволь стараюсь сменить тему разговора, хотя полностью с ней согласен и разделяю ее гнев и возмущение, как гнев и возмущение всей страны, особенно если учесть, что в силу своей профессии был осведомлен обо всем гораздо лучше. И тем не менее явно пытался свернуть беседу на что‐то другое. Мы с ней очень давно не виделись, почти каждую неделю разговаривали по телефону, но звонил ей всегда я и прежде всего расспрашивал про детей. Мельком интересовался ее здоровьем, работой, не нужно ли ей чего, но никогда не задавал вопросов про ее настроение, круг знакомых или вещи сугубо личные, что является эвфемизмом для обозначения сексуальной и романтической стороны жизни. Это было бы бестактно с моей стороны, а кроме того, я предпочитал, чтобы она ничего мне не рассказывала, хотя вряд ли ей пришло бы такое в голову. Теперь, к моему удивлению, она держалась со мной дружелюбнее, мягче и лучилась улыбками, как будто после моего бог знает какого по счету отъезда – но на сей раз совершенно неожиданного, а не “запланированного” – Берта захотела отнестись ко мне по‐доброму или просто пожалеть. Наверное, за эти месяцы, пока я находился непонятно где, она решила смириться с моими исчезновениями, поняла, что они неизбежны, что я всегда был таким, каким был, по крайней мере каким стал после вынужденного поступления на секретную службу, еще до нашей свадьбы, но и той истории тоже не знала, хотя с тех пор прошло уже двадцать пять лет. Да, это случилось очень давно, почти двадцать пять лет назад, и если Берта вопреки всему осталась со мной или осталась душевно близким мне человеком, то теперь, по ее мнению, уже не имело никакого смысла возвращаться к старым спорам, раз абсолютно ничего нового в нынешней ситуации не было. А может, не знаю, она увидела, что я чем‐то сильно огорчен, и это пробудило сочувствие и тревогу, которые слишком долго жили у нее внутри и просто не могли не выплеснуться наружу. Она увидела, что я сижу словно пришибленный и какой‐то опустошенный.
Нет, я никогда не поднимал руки на женщину и не верил, что способен поднять, но если я не убью ее… Почему я опять повел себя как наивный дурак, решив, что нужен Тупре и он действительно просит меня об одолжении, именно об одолжении. А Тупра никогда не нуждался в одолжениях и, разумеется, не имел привычки людей благодарить: он отдавал приказы и превращал услужливого идиота в своего должника. А еще он всегда умел надавить, подстегнуть, то ободряя, то оскорбляя, а порой и нанося удары ниже пояса, если считал нужным. Я вдруг понял: в ресторане на Соломенной площади он не случайно вспомнил те два раза, когда я не совладал с собой (примерно так он выразился), только два раза за всю мою долгую службу; и только он один знал про те случаи – если не считать самих убитых, но они ничего не помнят, не могут рассказать или упрекнуть, – а я ненавидел, когда об этом вспоминали, на это намекали или это обсуждали. Но Тупра глядел далеко вперед и наверняка еще в День волхвов замыслил для меня ловушку: если мне не удастся пойти прямой дорожкой, то поставить перед выбором, когда оба решения будут выглядеть отвратительно. При менее отвратительном я непоправимо и сильно запачкаюсь, а о втором не стоило даже думать. В чем состоит вина Магдалены Оруэ О’Ди? Тупра этого не объяснил, сказав, что и сам не знает подробностей.
– Точных сведений у меня нет, да это и не так важно, – ответил он на мой вопрос, а потом добавил: – Джорджу известно, конечно, больше, но я не требовал от него деталей. Это было бы бестактно, мы так обычно не поступаем. Но именно так мы действуем: сегодня я тебе, завтра ты мне. Мы помогаем им бороться с ЭТА, они нам – с ИРА, как и две эти организации помогают друг другу, оказывают услуги. Мы же не глупее их, правда? – Это его “они нам” было мне особенно непонятно, как и “мы”, хотя “мы” должно было включать и самого Тупру. Мачимбаррена в то время не служил в
Дэвид Спеддинг, уже не совсем новый шеф британской разведки, хотя я о его назначении почему‐то не слышал (когда я ушел в отставку, этот пост занимал Макколл), понятия не имел о нынешней операции, как я узнал из рассуждений Тупры, который, увлекшись бравами, с набитым ртом пустился в неприятные для меня и злонамеренные воспоминания:
