Берта вздрогнула: такой вариант ужасал ее еще больше, чем мысль о собственном участии в убийстве, хотя именно так, скорее всего, относилось к этому большинство людей, пока они сидели у себя дома, а не смешивались с отравленными массами, пляшущими под дудку отравителей, и пока им не угрожают те пять токсичных вещей, о которых говорил Редвуд и которые обычно идут единым строем, не боясь никаких противоядий, – когда уже невозможно прорваться сквозь это торжественное и хмурое шествие, управляемое лишь самыми примитивными чувствами.
Берта больше не улыбалась, нарисованные мной картины привели ее в панику.
– Хватит, хватит, – быстро проговорила она таким тоном, словно это было заклинание. – Ты прав, ты прав. Такого я бы тоже не хотела, ни в коем случае не хотела. Наоборот: я бы взбунтовалась против линчевателей так же, как и против тех, кто привез Мигеля Анхеля в поле, поставил на колени и выстрелил в бедного парня со связанными руками. И чего они добились, кроме всеобщей ненависти? Ведь их возненавидели все, за исключением таких же, как они сами, кроме тех, кто аплодирует им, сидя в партере. Сколько людей они уже поубивали?
– Не знаю. Думаю, больше семисот человек, гораздо больше. – На самом деле я знал точную цифру, насколько она могла тогда быть точной: семьсот семьдесят, включая сюда и Бланко.
– Неужели столько? Неужели уже столько?
– Такие вещи забываются, Берта, но были и куда более кровавые годы, чем нынешние. В семьдесят восьмом погибло шестьдесят человек, в семьдесят девятом – больше семидесяти, в восьмидесятом – больше девяноста. И мы все это как‐то пережили.
Берта несколько секунд молчала. Люди отмахиваются от горьких воспоминаний, точные цифры путают восприятие и сглаживают картину, люди не думают о том, что происходит, пока это происходит. Надо признать правоту Тупры: только “мы” ничего не забываем – “мы” и разные группировки-мстители. “Но мы не знаем ненависти, мы не должны позволять себе ненависть. Мы действуем бесстрастно, зато и время для нас движется иначе. То, что случилось десять лет назад, для нас случилось вчера. Даже сегодня, да, это происходит еще и сегодня”.
– Сколько напрасных жертв, – произнесла она наконец. – Ты прав: их надо хватать и сажать за решетку. И как можно скорее. Чтобы они снова и снова не творили то же самое.
Да, конечно, таково было общее мнение, мнение тех добродетельных лицемеров, которые ратуют за реабилитацию убийц и возвращение их в общество, правда, при этом извращая идею великого Чезаре Беккариа[63] и прочих поборников справедливости. Но именно на этом основывалось наше решение ликвидировать Магдалену Оруэ, и недавние события торопили нас, хотя существовала серьезная опасность, что мы поступим несправедливо, даже окажемся обычными убийцами, но из тех, кто не нуждается в реабилитации, а из общества и так не исключены.
– Да, – ответил я. – Главное, чтобы не дать им снова и снова делать то же самое.
Берта молчала. Но теперь выглядела скорее задумчивой и грустной, чем разгневанной. Мне удалось отвлечь ее от темы, которая занимала все умы в Испании, но моя‐то голова была по‐прежнему занята полученным заданием. Берта не будет настаивать на продолжении этого разговора – от всего так или иначе надо отдохнуть. Теперь мне предстояло разогнать тучи, вернуть ее к менее мрачным сюжетам, к продолжению нашего обеда. Мы оба на время забыли про еду, но, к счастью, обед состоял из холодных блюд. И благодаря легкому характеру Берты, которая не выносила слишком долгого уныния, я быстро справился с этой задачей. Веселый нрав остался при ней, хотя поводов для перемен у нее было более чем достаточно. К тому же в ту субботу она держалась со мной на удивление дружелюбно. Да, она была милой и ласковой, сдержанной и тактичной и не задавала лишних вопросов, хотя видела мое угнетенное состояние. Но Берта еще много лет назад привыкла не задавать мне вопросов.
Дни и недели, оставшиеся мне в Руане, – я даже не мог толком их сосчитать, может, три, а может, и всего две, – пролетели очень быстро, как бывает всегда, когда ты мечтаешь, чтобы время не двигалось, чтобы оно растягивалось и день не заканчивался ночью, а утро не возвещало наступление следующего дня. Я знал, что ничего нового не добьюсь, что в последний миг не вспыхнет луч света и к моим ногам не упадут с неба нужные решения. Однако я все же старался хоть немного продвинуться вперед. Стал чуть больше внимания уделять Селии Байо, которую в последнее время оставил почти без присмотра. Мы с ней дважды посидели на террасе модного ресторана и выпили по бокалу вина, но я лишь убедился в справедливости своего прежнего мнения: она была настолько простодушна, что самым естественным образом одолевала любые невзгоды. Безутешно и, думаю, вполне искренне оплакивала гибель Мигеля Анхеля Бланко, но сейчас уже снова с головой окунулась в свои общественные дела и с гордостью сообщила, что Люитвин замыслил нечто грандиозное, только вот ей пока запрещено рассказывать о его планах.
