Эта тема не заинтересовала Марию или почему‐то ей не понравилась. И она не выказала никакого желания откровенничать о своем происхождении. Просто ловко обошла мою ловушку:
– Эта фамилия распространена повсюду, и в Мадриде, к примеру, живут десятки людей по фамилии Виана, а я, конечно, не из Наварры, посмотри на меня: разве я похожа на тамошнюю уроженку? Чезаре Борджиа? Никогда об этом не слышала. А что он, интересно знать, забыл в Наварре? Как‐то всегда представляешь себе, как он сидит в Риме и занимается ядами, а умер наверняка в Италии.
Но мне не хотелось слишком отвлекаться от темы и просвещать ее, я надеялся, что она все‐таки как‐нибудь прокомментирует баскскую проблему. Или североирландскую. Ведь Мария сама завела речь об извращении истории и стремлении объявлять целые народы жертвами, вот и хорошо было бы вытянуть из нее что‐нибудь еще. Так как я замолчал, она через несколько секунд вернулась к тому, что, видимо, ее больше волновало, во всяком случае, заговорила она вдумчиво, помешивая ложечкой кофе (мы к тому времени уже пили кофе), словно осуждая себя, но как‐то спокойно, без намека на драматизм:
– Доверчивость всю жизнь была моей главной бедой, и этим легко объяснить, что я до сих пор как девчонка заглатываю хорошие романы и фильмы. По мере того как человек взрослеет, он старается убедить себя, что его доверчивость осталась в прошлом и с ней удалось справиться. А выходит, что нет. Должно быть, это врожденная черта характера, слабость, от которой невозможно избавиться, по крайней мере в моем случае. Не помогают ни возраст, ни опыт, ни обманутые надежды, ни разочарования. Ни попытки раскаяться. Ты снова и снова принимаешь за чистую монету все, что говорит тебе кто‐то, с виду не похожий на явного обманщика, вроде нашего Люитвина. И не важно, сколько раз ты потом обнаруживала, что тебя обвели вокруг пальца. Каждый новый случай – он именно что новый, каждый новый человек – он новый, и тебе никогда не хватает духу заранее вынести ему приговор. Боюсь, и ты тоже смог бы легко меня обмануть, так как ты – новый. Я знаю, что такое легковерие свойственно простофилям. Хуже того – идиотам. Почти никто не хочет признать себя идиотом, как никто не хочет признать, что у него, скажем, плохой вкус или что он дурной человек. А я уже давно смирилась со своим идиотизмом. Это не очень приятно, но бывают ситуации и похуже. Я не жалуюсь и, разумеется, не считаю себя несчастной жертвой обманщиков или тех, кто хитростью заставил меня принять неверные или злополучные решения – ведь, принимая их, мы считаем их единственно верными. Любой обман предполагает участие обманутого, и он несет едва ли меньшую ответственность за свой промах. – Она умолкла, чтобы закурить новую сигарету. – Обманщик делает свое дело, так ведь? У него своя цель, или свой каприз, или своя выгода. Но он ничего бы не добился без доверчивости очередного идиота, а я привыкла выступать в роли безнадежной идиотки. Ну, может, не такой уж полной дуры, чтобы раз за разом наступать на те же грабли, но, во всяком случае, и заблуждений на собственный счет у меня нет. В настоящий момент я не стала бы из‐за этого казниться, в конце‐то концов, все в моей жизни сложилось не так уж и плохо, если подвести итоги. – Она огляделась по сторонам, словно оценивая сад, дом и разные постройки вокруг него. – Не знаю, согласишься ли ты с тем, что вина тут должна делиться на двоих. Хотя, разумеется, и не пятьдесят на пятьдесят. – Она быстро допила свой кофе, словно вернулась в реальный мир, стряхнув с себя некий морок. – Вот ты, Мигель, ты доверчивый человек? Или от природы скептик? Во втором случае я тебе искренне завидую.
