Она никогда не называла меня по имени, она вообще никак меня не называла, говорила просто: “Послушай…”, или: “Будь добр…”, или: “Тебя не затруднит…” Ее вопрос застал меня врасплох, хотя столь долгое вступление отчасти подготовило к чему‐то подобному. Я немного помедлил, тоже доставая сигарету и закуривая, потом с задумчивым видом поставил локоть на стол. Ответить ей должен был Центурион, а не Томас Невинсон, а Центурион был, по сути, довольно заурядной персоной, чья биография исключала приметные события. На самом деле у него и вообще не было внятной биографии, я ее так и не придумал в подробностях, мне это не было нужно. Но Мария поймала меня в один из тех моментов или дней, когда люди, посвятившие себя нашей профессии, бывают не очень уверены в том, кто они такие на самом деле, или им трудно полностью перестать быть тем человеком, каким они были большую часть времени или в детстве – с самого рождения. Возможно, причину нынешнего моего состояния следовало искать в недавней встрече с Бертой: после нее у меня появилось смутное желание вернуться назад и снова стать Томасом Невинсоном. Не тем, который вернулся в 1994‐м – разочарованный и выгоревший после растянувшейся на годы мнимой смерти, погруженный в мрачные мысли, померкший, увязший в самых тяжких воспоминаниях и ведущий почти растительную жизнь. Не тем, который вернулся к своим скучным обязанностям в посольстве и позволял себе время от времени поразвлечься с упрямой Перес Нуикс. Не тем, который уже совсем распадался на части, когда в его жизни вновь появился Тупра. Тот Томас Невинсон мало на что годился и совсем пал духом. Нет, он хотел бы стать таким, каким был в самом начале – Томасом Невинсоном из Британской школы, а потом из школы “Студия”, мальчишкой с мадридских улиц Мартинеса Кампоса, Микеланджело и с улицы Хеннера, где он жил с родителями, братом и сестрами. Томасом Невинсоном, который не видел повсюду одно только зло и никому не нанес “последнего удара”, да и первого тоже… Это желание было химерой, но оттого не менее сильным. Смутным, но желанием.
Разумеется, я мог обмануть Марию Виану и как раз в тот миг обманывал, такую доверчивую, как обманывал и простодушную Селию Байо, что не грозило ей серьезными последствиями, как обманывал независимую и недоверчивую Инес Марсан, что, возможно, грозило ей губительными последствиями. Большую часть своей жизни я брал в оборот не только доверчивых людей, но и весьма осторожных и мнительных, добиваясь (и добивался), чтобы они ослабили бдительность и расслабились.
Однажды, уже довольно давно, Берта очень резко отозвалась о самой сути моей службы, а случилось это, когда мне пришлось в общих чертах, не вдаваясь в детали, признаться ей, чем я занимаюсь. Она вспомнила пару сцен из шекспировского “Генриха Пятого”, чтобы опровергнуть мои доводы и загнать меня в угол, чтобы я как в зеркале увидел в этих сценах отражение собственной ситуации. Я хорошо помню наш разговор, ведь я тогда угодил в подстроенную мне Бертой диалектическую ловушку – моя жена всегда отличалась острым умом, очень острым умом, – но я каким‐то образом сумел выкрутиться и даже отчасти опроверг ее аргументы: мол, такие правила действуют во время войн, а войны никогда не прекращаются, хотя часто остаются потаенными, скрытыми или они только завязываются; ни одна война не обходится без обманов, и кто‐то должен взять на себя роль защитников Королевства, пока остальные занимаются своими повседневными делами, не думая ни о чем, кроме этих повседневных дел, не думая, что и они тоже могут стать жертвами взрывов или перестрелок; именно мы обеспечиваем видимость мира и нормальную жизнь, стараемся сделать так, чтобы поезда соблюдали расписание, чтобы действовало метро и ходили автобусы, чтобы работали пекари и почтальоны носили почту – чтобы работало все то, на что люди не обращают внимания и что считается само собой разумеющимся, а на самом деле должно восприниматься как чудо. Что‐то в этом духе говорил я Берте в свою защиту. И тем не менее, тем не менее…
