Как раз в ту пору я стал энтузиастом, убежденным в неоспоримой важности наших задач, мало того, стал патриотом Англии и верно ей служил. А теперь вдруг почувствовал, что устал обманывать, почувствовал это во время нашей послеобеденной беседы с Марией Вианой, которую уважал без особых на то оснований и которая очень нравилась мне без особых с ее стороны усилий. Видно, я просто почувствовал неодолимую усталость, поскольку в самом скором времени мне предстояло сделать самое отвратительное из всего, что я только мог для себя вообразить, что шло вразрез с самой моей натурой. Не исключено, что жертвой моей станет и вот эта доверчивая женщина. Поэтому сейчас я четко уловил сигналы тревоги и стал размышлять над тем, о каких достойных сожаления ошибках Мария говорила, о каком раскаянии, которое не лечит душу. Она наверняка имела в виду свою личную жизнь, согласие на какие‐то условия, которые ее сильно разочаровали, или мужа, который так плохо с ней обращался, мог отшвырнуть ногой собачку, не пылал страстью к жене, зато пылко увлекался холодным оружием. Возможно, она вспоминала то, что не могла не вспоминать каждый день: жестокие ошибки, совершенные Магдаленой Оруэ О’Ди, а они и вправду требовали раскаяния, хотя террористы не слишком к нему склонны. Кто знает… Ее вопрос так и висел в воздухе. Да, конечно, я тоже был человеком доверчивым, в молодости даже слишком доверчивым и до сих пор таким оставался, хотя звучит это неправдоподобно и даже постыдно. Только слишком доверчивый человек мог оказаться там, где оказался сейчас я, в городе Руане, получив совершенно неприемлемое для меня задание (намек, сделанный Перес Нуикс в Мадриде, роли не играл, в тот момент он показался мне далеким от реальности, хотя я должен был понять, что обычно она такие вещи говорит всерьез). Теперь я был обязан нарушить усвоенное с молоком матери правило: на женщин нельзя поднимать руку и уж тем более лишать их жизни. Даже в пылу жестоких битв их часто щадят – пусть лишь для того, чтобы они горевали и рассказывали другим о своей горькой судьбе.
– Да, к сожалению, я тоже человек доверчивый, – ответил я Марии. – Как, впрочем, и почти все вокруг. Только очень порочные люди могут раз и навсегда утратить доверчивость. Но я не понимаю, что ты имела в виду. Неужели ты действительно успела совершить столько достойных сожаления ошибок? И во многих своих поступках раскаиваешься? Глядя на тебя, никто бы ничего подобного не подумал. Вряд ли твоя жизнь действительно сложилась так уж неудачно. – И теперь уже я обвел все вокруг красноречивым взглядом.
Мария Виана печально улыбнулась:
– Прости, Мигель, сама не знаю, зачем я на тебя все это вылила. Просто меня преследуют такие вот нелепые мысли – наверное, виной всему летнее солнце. Эти мысли одолевают меня по ночам, но не каждую ночь, а только если застают врасплох. Днем я обычно умею их отгонять. К тому же жаловаться я имею право, лишь оставшись наедине с собой. Да мы и все любим жаловаться себе самим, правда? Каждый вспоминает свои неудачи, ошибки и беды. Но, какой бы дурой я себя ни считала, не могу не признать, что в жизни мне очень повезло. Хотя все могло обернуться куда хуже. Забудь, пожалуйста, и прости меня.
Итак, ничего по‐настоящему важного я не услышал. Поэтому чуть позже попытался вернуться к той же теме и убедиться, что она имела в виду свой брак с бешеным Гауси, у которого оказалась в плену, а вовсе не что‐то более серьезное, то есть не свои предполагаемые преступления. Но настроение ее решительно переменилось, и откровенничать она больше не захотела. Мало того, вроде бы и сама была обескуражена, приоткрыв этот кран при мне, совершенно чужом для нее человеке, новом человеке, который всего лишь временно служил у них в доме.
Я стал прощаться, ее ждала сиеста, а мне хотелось хорошенько обдумать услышанное:
– Большое спасибо за обед, Мария. Было очень приятно.
– Мы запросто можем повторить его, до конца лета еще далеко. – Это прозвучало как формула вежливости, и я не уловил в ее словах ни настоящего приглашения, ни желания продолжить общение – искреннего или притворного.
– Не уверен, что твоему мужу будет приятно обедать со мной за одним столом.
Она снова улыбнулась, теперь уже без натяжки, словно не придавая никакого значения тому, что собиралась добавить, да и не в ее характере было отзываться плохо о ком‐то из домашних при посторонних.
– Ну, тут трудно сказать заранее. Ему нравится только то, что ему нравится. – Это была изящная форма избежать более подходящего определения. – Такой у него нрав. К тому же вы с ним не так часто пересекались.
А я не мог признаться, что пересекался с ним довольно часто благодаря скрытой камере. С ним и, естественно, с ней.
