– Об этом легко догадаться. Он кажется очень властным человеком, из тех, что позволяют себе делать лишь то, что считают для себя полезным или интересным. – Я протянул ей руку в знак благодарности, хотя у испанцев принято в таких случаях обмениваться легкими поцелуями в щеку. Сама она именно так и поступила, словно желая показать, что не относит меня к числу прислуги. – И еще одна вещь, не сочти за бестактность. Ты вот только что сказала, что все могло обернуться для тебя куда хуже. Но мне трудно в такое поверить. То есть трудно представить тебя в какой‐нибудь совсем уж незавидной ситуации, если судить по твоей манере поведения и твоему внешнему виду. Ты ведь знаешь, как тебя уважают в Руане… О тебе не сплетничают, тебе не завидуют, что для Испании результат невиданный.
Она в третий раз улыбнулась – скромно, но не покраснев:
– Да, невиданный, если так и вправду обстоит дело. Знаешь, есть такое немецкое слово
Да, в тот вечер, сидя у себя дома перед окном, глядя на мост и на реку, я обдумывал наш разговор с Марией Вианой. И с нее, в отличие от Селии Байо, я не мог, к большому своему сожалению, окончательно снять подозрения, хотя испытывал к ней откровенную слабость и вполне объяснимое сочувствие. Если тебе нравится смотреть на кого‐то – но в моем взгляде не было нити похоти, нити чувственности, – это неизбежно туманит взор, или лишает его объективности, или делает нашу оценку более благосклонной, по крайне мере мысленную оценку. Если ты учитель – а я дважды играл роль учителя, в двух разных городах и в двух разных странах, – то невольно ищешь взглядом лицо, которое тебе больше нравится или внушает больше доверия. И тем не менее в послеобеденных рассуждениях Марии было много двусмысленности: их можно было слишком по‐разному истолковать, и это не позволяло взять и вычеркнуть ее окончательно из моего короткого списка, который сейчас казался мне слишком длинным.
Мало того, в те шальные июльские дни любой такой список казался мне вообще лишним, я мечтал, чтобы его не было, мечтал изъять из моей жизни тот День волхвов, когда я поначалу с презрением отказался взглянуть на выложенные на стол снимки. Потом я их забрал и принес домой. И теперь меньше всего хотел выстрелить в одну из женщин из своего старого револьвера где‐нибудь в темном закоулке или сжать руками ее тонкую шею. Возможно, такую же тонкую, какой была шея у Анны Болейн. Но я не мог воспользоваться быстрым и милосердным мечом, быстрым, как короткий свист или порыв ураганного ветра.
Двадцать восьмого июля зазвонил телефон, и очень английский голос Тупры прервал мое созерцание ленивых вод Лесмеса, которые утекали в темноту с отчаянной неспешностью – отчаянной, с точки зрения того, кто с нетерпением ждет прихода ночи и отхода ко сну, сулившему обманчивое забвение. Я пользовался каждым мгновением бездействия, каждой паузой, какие дает нам этот мир даже в самых худших ситуациях или даже в моменты крайнего душевного смятения. На самом деле мне были необходимы такие паузы, и я старался сам их себе устроить. Не забывая про свою задачу, понимая, что от меня зависят две невинные жизни, я тем не менее ждал, пока истечет срок, данный мне в Лондоне, две или в лучшем случае три недели, одна из которых вроде бы уже миновала. Однако мне не хотелось вести мучительный счет этим дням, наоборот, по мере возможности я старался превратить каждый день в праздник, очень кстати вспоминая Гёльдерлина:
