В дни, предшествовавшие этому звонку Тупры и последовавшие за ним, я посетил городские достопримечательности, которые раньше видел лишь мимоходом и внимательно осмотреть не удосужился. Побывал с группой туристов в кафедральном соборе и послушал, как и они, объяснения гида. Посетил церковь Святой Каталины и, разумеется, собор Святого Томаса, а также церкви Святого Бернабе и Святого Иоанна у Латинских врат, Святой Агеды и Усекновения главы Иоанна Предтечи, хотя два последних названия по очевидным причинам натолкнули меня на тяжелые мысли и тяжелые предчувствия. Легенда о святой Агеде (Агате) из Катании относится к третьему веку. Красивая девушка из богатой и знатной семьи поклялась сохранить девственность и отвергла ухаживания римского префекта Квинтиниана или Квинтиана (было это во времена императора Деция), за что претерпела ужасные муки, включая отрезание груди клешнями. Если верить Иакову Ворагинскому (или Якопо да Варацце) и его “Золотой легенде”, в тюрьме девушке явился святой Петр, чтобы залечить раны, но Агеда или Гадеа, как ее также называют в Кастилии, была настолько упряма, что соглашалась принять исцеление только от Иисуса Христа, и апостолу стоило невероятного труда убедить ее, что он действительно апостол Петр и послан к ней самим Богом. После того как груди ее обрели прежний вид, мученице довелось испытать новые жестокие пытки от рук проклятого префекта. Кажется, святая Агеда помогает от огня и молний, считается покровительницей сицилийской Катании, а также покровительницей звонарей, чем и объясняется, что в Руане несколько веков назад построили посвященную ей прекрасную церковь. Иаков Ворагинский жил в третьем веке и был монахом-доминиканцем, то есть ревностным пастырем, однако иногда я читаю отрывки из его сочинения, чтобы в равной степени и ужаснуться, и поразвлечься.
Название собора Святого Томаса Кентерберийского тоже не слишком соответствовало моему тогдашнему настроению, хоть он и посвящен моему тезке Томасу Бекету. По словам Иакова Ворагинского, наше имя означает “бездна” и еще пару каких‐то других вещей, но я сомневаюсь в его этимологических познаниях.
Я не завязал дружбы в полном смысле этого слова ни с Марией Вианой, ни с Инес Марсан, в отличие от тех отношений, что на протяжении многих лет связывали архиепископа Кентерберийского с приказавшим его убить Генрихом Вторым. И кто бы мог предположить, что Генрих во всеуслышание заявит, что желает избавиться от этого “мятежного священника”, с которым они вместе предавались юношеским забавам. (Правда, что касается “забав”, то с Инес Марсан я все‐таки “забавлялся”.) Но мне предстояло совершить предательство такого же рода, во всяком случае похожее. Ведь речь шла о запланированном убийстве, о
В той мере, в какой мне надлежало что‐то планировать, я все же не планировал ничего совсем уж жестокого, а наоборот, обдумывал по возможности щадящие и мягкий способы убийства: моя жертва ни о чем не должна заранее догадываться или пусть догадается лишь в последний миг, что избавит ее от самого страшного, если, конечно, не считать самым страшным саму смерть. Я вознамерился добиться для нее чего‐то похожего на описанное у Джона Донна, хотя, боюсь, сам я этих строк во всей их глубине так и не понял:
