Не знаю, приемлем ли такой перевод: From sleep we wake eternally and death shall be no more, ведь когда речь идет о поэзии, мало быть билингвом.
Поэтому я с содроганием ждал звонка Тупры, не сомневаясь, что позвонит он, чтобы предупредить меня: “Пора, хватит тянуть резину”, а потом, возможно, добавит типичную свою фразочку на языке, на котором мы с ним всегда разговариваем: Don’t linger or delay (“Не откладывай и не отвлекайся”). Обычно это означало, что он увидел всю картину целиком и принял решение, которое надо исполнить срочно и без уверток, и больше уже невозможно по‐прежнему думать: Not yet, not yet. Я не раз слышал от него те слова в прошлом и слышал, как он говорил их другим, обычно сопровождая какой‐нибудь формулой вежливости (“Будь так любезен…”, “Очень тебя прошу…”), которая меня пугала и казалась дурным знаком, прелюдией к вспышке гнева, если ты станешь ему возражать или с ним спорить. Таким образом он подчеркивал, что приказ не подлежит обсуждению. В те дни, бродя по городу и все еще чего‐то ожидая, я с маниакальной одержимостью следил за новостями и за очередными действиями ЭТА. А вечером вздыхал с облегчением, убедившись, что за день не произошло новых терактов и убийств. Я воспринимал это как личную удачу, как свидетельство того, что Магдалена Оруэ О’Ди не “проснулась”, а пребывала в спячке, и это снимало с меня ответственность, какую я нес бы, объяви террористы мобилизацию всех своих сил. После убийства Мигеля Анхеля Бланко прошло две недели, и до сих пор не было заметно активизации боевиков в ответ на оскорбительные для них акции протеста. Судя по всему, как рядовые члены организации, так и ее боевое крыло впервые по‐настоящему испугались, поняв, что даже сами баски – включая тех, кто неизменно восхищался подобными подвигами, – на сей раз исполнителей осудили и от них отвернулись. Хотя Баскская националистическая партия и ее лидер Арсаллус сделали все возможное, чтобы обелить виновных. Несмотря на опасения руководителей страны (и Мачимбаррены за их спиной), ЭТА, видимо, зализывала раны, укрывшись в своей норе, что можно было считать делом неслыханным. Они действительно никого не убивали до 5 сентября того же 1997 года, когда их жертвой стал агент национальной полиции, которому под днище машины подложили бомбу. И только еще двух человек убили до конца года. Я говорю “только”, потому что за первые полгода 1998‐го, когда ЭТА вновь почувствовала поддержку и вроде как даже получила прощение, убиты были шестеро, включая жену члена городского совета Севильи, о которой я уже упоминал: им обоим выстрелили в спину – такой вот двойной подвиг против безоружных людей. Но тогда мы еще не знали, что ЭТА целых пятьдесят пять дней не будет проливать чужую кровь после безжалостно пролитой крови Бланко, и каждое утро ожидали новой беды: террористы обычно, за редкими исключениями, убивали рано утром, в час завтрака или когда люди спешили на работу, сонные и рассеянные.
Я не забывал про то, что сказал мне Тупра в своем кабинете на Кокспер-стрит: “Если Молли О’Ди снова возьмется за старое после столь долгого перерыва, то случится это не в Испании и не в рядах ЭТА, а в Ольстере или Лондоне. На самом деле она в первую очередь ирландка. ИРА на время уступила ее баскам, но предана она ИРА, а не баскским придуркам, подражающим ирландцам”.
О боевиках ЭТА он отзывался крайне презрительно, как часто относятся к тем, с кем не случалось столкнуться напрямую. Поэтому я, сидя в Руане, по мере возможности отслеживал новости, приходившие из Белфаста и Лондона. Но там ситуация, кажется, постепенно успокаивалась. В конце концов, оставалось меньше девяти месяцев до Белфастского соглашения (его подпишут 10 апреля 1998 года, но мы этого еще не знали), и подготовка к нему – шаги то вперед, то назад – требовала больших усилий, как добровольное отступление, вдруг лишавшее всякого смысла совершенные на протяжении нескольких поколений убийства, а на той невероятно долгой, хотя и шедшей с перерывами войне убивали обе стороны, и не будет лишним повторять это снова и снова, особенно сегодня, когда о тех событиях никто вроде бы уже ничего не знает.
