Иными словами, я вполне рассчитывал найти в ежедневнике, допустим, “Великолепно!”, если Инес Марсан вела себя тогда более импульсивно, чем сейчас, а так оно, скорее всего, и было, если под нынешней маской скрывалась Магдалена Оруэ О’Ди. Да, но в таком случае ее следовало считать преступницей, заслуживающей смерти. В таком случае – да. Однако у меня теперь возникли сомнения иного рода: а заслуживает ли до сих пор смерти женщина, уже долго живущая под именем Инес Марсан? И не потому, что знакомство с ней и несколько интимных встреч воздвигли на моем пути непреодолимую преграду. Сомнения объяснялись иначе: речь идет об убийстве одинокой женщины, которая мирно занимается своим рестораном и, возможно, отреклась от преступного прошлого, когда ее жестокость была вызвана умопомрачением. Как узнать, действительно ли человек полностью переменился, с корнем вырвав свое прежнее “я”. Как узнать, бывает ли и такое, ведь для этого нужно потерять память, полностью потерять?
Центурион решил рискнуть и прихватить с собой один из ежедневников. Потом он без труда вернет его на место и положит в тот же ящик во время следующего свидания или “вт”, то есть визита, когда Инес будет принимать душ или пойдет после пылкого соединения на кухню выпить воды.
Времени у него было мало, а когда ты захвачен поиском, трудно следить за стрелками часов. Центурион с ежедневником в руке опять подошел к окну. Туман не только не рассеялся, но стал еще гуще, и фигуры людей, шедших по мосту туда и обратно, слились в бесформенную и расплывчатую массу, затянутую то ли дымом, не желавшим развеяться, то ли облаком неподвижного и вялого пара. Явно были видны лишь линии двух противоположных людских потоков (и почему‐то более отчетливо различались ноги), из чего следовало, что где‐то служба уже закончилась и прихожане решили выпить аперитив в барах на том или ином берегу, но большинство – в Баррио-Тинто. Колокольный звон ни на миг не замолкал и не терял силы, словно службы шли своим чередом или колокола продолжали созывать верующих в церкви. Все то время, пока Центурион оставался в квартире один, гул стоял невыносимый – руанские колокола усердствовали не на шутку, что мешало ему сосредоточиться и мыслить трезво. Из-за колоколов он не услышал ни шагов Инес Марсан за дверью, ни поворота ключа в замке. Если бы она вернулась одна, то застала бы его врасплох, но до него донеслись голоса и смех – и он понял, что с ней явился какой‐то мужчина.
Центурион без лишних раздумий сунул ежедневник сзади за воротник рубашки. Тот скользнул вдоль спины и притормозил у брючного ремня: Инес наверняка заметила бы странную выпуклость, если бы глянула на Центуриона с той стороны. Хорошо, что он все еще находился в спальне, поэтому успел быстро задвинуть ящик комода и улечься на кровать, будто и не вставал все это время. Правда, теперь он был одет.
– Мигель, ты там в приличном виде? – спросила Инес, стоя уже на пороге спальни и убедившись, что да, в приличном. – Я хочу познакомить тебя с моим старым другом, которого только что совершенно случайно встретила на улице. Представь себе, он оказался в нашем городе проездом.
– Уже иду.
Центурион приподнялся, незаметно понадежней закрепил ежедневник под ремнем и вышел в гостиную, где увидел толстяка в не слишком подходящем для северо-западного климата габардиновом плаще обычного для таких плащей цвета. Ему было лет пятьдесят с лишним, может, чуть больше или меньше, поскольку толстяки, как правило, в молодости выглядят старше своих лет, а в зрелые годы – моложе, поэтому их возраст определить бывает трудно. Густые вьющиеся волосы, начавшие седеть, напоминали шлем и были чуть длиннее, чем принято. Очки казались слишком большими для маленьких глаз. А черты лица казались более мелкими из‐за слишком пухлых щек. Прямой нос, тонкие губы, открытая дружелюбная улыбка, почти квадратные зубы, похожие на пластинки жевательной резинки с перламутровым отливом (помнится, они называются
Поначалу мне почудилось, будто он меня откуда‐то знает или узнал, но, скорее всего, я ошибся и речь шла всего лишь об осветившем его лицо выражении искренней симпатии. Я, со своей стороны, был уверен, что нигде и никогда его не встречал. Хотя за свою жизнь повидал слишком много разных людей и побывал в слишком многих местах, но так давно, что почти не помнил ни тех людей, ни тех мест.
Инес Марсан лишь назвала его имя – Гонсало Де ла Рика, не уточняя, ни к какому разряду старых друзей он относится, ни что и когда свело их вместе. Просто добавила: “Он друг нашей семьи, мы знакомы всю жизнь”. Они болтали о вполне банальных вещах, общих знакомых и что‐то вспоминали; но точно я уяснил для себя лишь одно: встречались “старые друзья” по крайней мере в двух городах – в Овьедо и Мадриде.
