Об одном из упомянутых местных политиков Центурион уже кое‐что знал, потому что тот был мужем Селии Байо, тоже школьной учительницы. В их квартире была установлена скрытая камера, поэтому он наблюдал за повседневной жизнью этой пары, когда находил желание и время, чтобы просмотреть многочасовые записи. Правда, смотреть там было особенно нечего: ни муж, ни жена не возвращались домой до вечера или даже до ночи. За детьми обычно приглядывала нянька, жившая в доме, а если родители ужинали вне дома или шли еще куда‐то, ей на помощь призывали молодую девушку. Видно, у мужа было очень приличное жалованье, или он получил немалое наследство, или сумел скопить достаточно денег, во всяком случае, мог держать постоянную прислугу, не стесняться в расходах и вести почти роскошную жизнь.
Также нельзя было не заподозрить, что этот политик, как и многие другие в 1997 году (да и сегодня тоже), получал дополнительный доход в виде комиссионных, взяток и разного рода услуг. Подобные вещи происходят в автономных областях не реже, чем в Мадриде. Но, судя по всему, чем меньше город, тем более склонны его обитатели ко всякого рода сделкам: скажем, взятки становятся естественной формой существования с очень незначительными и необъяснимыми исключениями, на которые косо поглядывают, а в конце концов таких людей начинают считать и вовсе маргиналами. Соучастие большинства населения гарантирует полную безнаказанность и молчание: кто же станет затевать расследование, если оно вызовет эффект домино – начнутся репрессии, и будет уже трудно их остановить, так что лучше ничего не трогать, а это правило известно даже местным школьникам. Все должны быть повязаны. Как на Сицилии.
Учительница Селия Байо была улыбчивой женщиной лет сорока, которой не мешало бы сбросить несколько килограммов весу. Хотя толстой ее никто бы не назвал, просто все в ней казалось округлым – и лицо с милыми ямочками, и чуть великоватая для ее роста грудь, и бедра, возможно округлившиеся после рождения двух детей, а не потому, что она плохо следила за фигурой; округлыми были даже икры, к тому же она носила туфли на высоких и широких каблуках, напоминавших лошадиные копыта, и ходила быстрым и решительным шагом. Селия всегда была в отличном настроении и всегда спешила помочь и своим ученикам (она преподавала историю и географию в младших классах), и коллегам, если те попадали в трудную ситуацию. Центуриона она с первого же дня встречала улыбкой, неизменно радушной и прямо‐таки материнской, словно помнила, что новичку особенно нужен добрый прием. Сама она тоже когда‐то была в школе новенькой, но довольно давно, когда только приехала в Руан, где познакомилась с местным политиком (в ту пору еще только начинающим) и вышла за него замуж. Вообще‐то, она вряд ли могла оказаться Магдаленой Оруэ О’Ди, если не принимать в расчет рыжих волос, очень бледных глаз и веснушчатого лица. Но ведь все это не является исключительным отличием ирландцев или полуирландцев – подобных женщин сколько угодно и в Галисии, и в Кастилии, и в Леоне, и в западной Андалусии. Да и волосы она могла красить: кто теперь рискнул бы судить об оригинальном цвете чьих‐то волос? Селия казалась женщиной от природы искренней и потому прозрачной. И была совсем не глупой, однако ее голова представляла собой, так сказать, механизм весьма незатейливый – может даже слишком незатейливый, чтобы считать это естественным свойством: она смеялась, когда следовало смеяться, грустила, когда был повод для грусти, лила слезы, когда смотрела фильм, задуманный как раз для того, чтобы выжать у зрителя слезу, и без смущения о своих слезах рассказывала, словно иначе и быть не могло. Когда она слышала анекдот или над ней самой подшучивали, хохотала, даже если анекдот был не очень пристойным, а смысл шутки доходил до нее не сразу и поначалу она понимала все сказанное буквально. Видя несправедливость, возмущалась, но не слишком бурно, так как даже собственную непосредственность все же умела контролировать.
Селия была идеальной читательницей и зрительницей, поскольку послушно реагировала именно так, как хотелось актерам, даже если их искусство оставляло желать лучшего, то есть играли они топорно и не стеснялись дешевых штампов. Она была частью “благодарной и податливой” публики, одной из тех представительниц рода человеческого, глядя на которых Центурион думал: будь таких побольше, мир стал бы куда более сносным, а не таким дрянным. Но людей, подобных Селии, на свете мало, очень мало – редко встретишь человека, который не таит в душе хотя бы каплю злобы или ненависти.
