Де ла Рика оказался балагуром и остряком, одну за другой рассказывал занятные истории, однако я не мог их оценить, не зная сопутствующих обстоятельств, а вот Инес Марсан хохотала от души.
– Инес сказала, что ты учитель, работаешь в школе. – И, не дожидаясь ответа, он принялся пространно рассуждать о состоянии образования в нашей стране: – Уж не знаю, как вы выходите из положения, когда все здесь направлено на то, чтобы плодить неучей. Прямо об этом, понятное дело, не говорится, наоборот, но впечатление такое, будто любое наше правительство желает вернуть нас в девятнадцатый век, если не еще дальше, когда большинство населения было безграмотным, ничего не знало, а поэтому не протестовало и никогда ни с чем не спорило. Да и как бы люди стали спорить, если едва умели выражать свои мысли. Не только на письме, но и устно. Вот скажи, твои ученики способны произнести несколько связных фраз подряд? Какого они, кстати, возраста? – Он с первой же минуты стал обращаться ко мне на “ты”: раз я был другом или любовником Инес, церемонии исключались. Он сыпал вопросами, не нуждаясь в ответах. – На самом деле в этом есть своя логика – в том, чтобы двигаться назад, исподволь превращая подростков в тупых ослов, и тут все хорошо продумано. Если люди знают хоть что‐нибудь, они уверены, будто знают вообще все и с их мнением по любому поводу должны считаться, мало того, оно должно значить больше, чем мнение каких‐то ученых или экспертов. А в итоге все сразу же застопоривается: там и сям возникают нелепые препятствия, для всего требуется консенсус, и никакое движение вперед просто невозможно. Вот уже два десятка лет как наши граждане только и делают, что рассуждают и протестуют, и, если не принять срочных мер, кончится это бог весть чем. Скажи, зачем людям лезть туда, о чем они не имеют ни малейшего понятия? И что их совершенно не интересует? Как ты считаешь, многих интересуют астрофизика, нейрохирургия, технологические инновации, гонка вооружений или исследования космоса? Нет, конечно. Девяносто процентов населения не попытались разобраться даже в устройстве пистолета. Или в устройстве собственного организма – им плевать на анатомию. Если откинуть кучку любопытных и кучку педантов, обожающих хоть чем‐нибудь блеснуть в застольной беседе, остальных волнуют только конкретные результаты, только их личная выгода и конечный успех дела. Конкретная выгода. В действительности никого не колышет, как и что будет организовано, главное – чтобы оно вообще было организовано, но ведь этим должны заниматься сведущие люди, по‐настоящему образованные, каких всегда и повсюду было раз-два и обчелся, как и сейчас.
Я смотрел на этого толстого болтуна с интересом, даже слегка растерявшись. Его речь поначалу звучала как критика прогрессирующего невежества, к чему общество прилагало руку, но он быстро перескочил на преимущества того же невежества и на его полезные свойства. И мне стало любопытно, насколько согласна с его мнением Инес, ведь мы с ней редко беседовали на “проблемные” темы. Я ничего не знал про ее политические и социальные взгляды, если они у нее вообще были, поскольку некоторые люди целиком поглощены своими повседневными заботами, а все остальное вроде как протекает где‐то в стороне. Будь она Магдаленой Оруэ, то, вне сомнения, сразу могла бы подписаться под всем, что изрекал ее приятель: ЭТА выдавала себя за организацию левую – или “народную”, – но на самом деле стояла на позициях давно устаревших, неоднозначных, элитарных и консервативных, прогресс вызывал у ее членов аллергию, как и у церковников, а по духу своему и методам она оставалась беспримесно диктаторской. Такими же были оба экстремистских лагеря в Северной Ирландии – ИРА и юнионисты-парамилитаристы, трудно сказать, какой из лагерей был хуже и опаснее. Роднило их то, что они одинаково презирали людей и были готовы убивать без счета, губя жизнь молодежи, которую ловили в свои сети и обучали. Ими двигало желание подчинить себе сограждан, заставляя соглашаться с тем, что они сами (“малые числом”) решали и планировали. В некотором смысле такие организации не очень отличались от секретных служб, поймавших в свои сети и обучивших меня самого, только вот мы предотвращали несчастья, а они их творили. Мы отвечали на их действия и упреждали беды, но кровопролитий никогда не провоцировали.
Зачем Инес привела сюда этого Де ла Рику, почему решила представить его мне или, скорее, меня ему? Если он и вправду был ее старым приятелем, которого она долго не видела, могла бы пойти с ним куда‐нибудь посидеть, а мне позвонила бы с извинением: “Знаешь, я случайно встретила давнего знакомого, ты не против, если мы увидимся с тобой завтра или, скажем, послезавтра?” Я бы отнесся к этому с пониманием.
И еще: с чего она вдруг пошла к мессе? Хорошо было бы задать ей такой вопрос, ведь для женщин ее поколения это отнюдь не считалось нормой.
