Наблюдая за ней в школе, Центурион приходил к мысли, что уж она‐то никак не может быть женщиной, которую он ищет и которая напрямую или издали участвовала в ужасных событиях всего десятилетней давности, а может, еще и в каких‐то других. Слово “всего” было здесь весьма уместно: прошло слишком мало времени, чтобы Селия Байо успела преобразиться в искреннюю женщину с безупречной репутацией, способную так непосредственно радоваться, сочувствовать и помогать другим. Никакого сравнения с Инес Марсан, которая изо всех сил старалась скрыть свое прошлое, была замкнутой и неразговорчивой.
Но имя Селии Байо фигурировало в его списке, и чем‐то это объяснялось, раз ее фотографию Тупра тоже вручил ему на террасе мадридского ресторана. Она мало изменилась со времени, когда был сделан снимок: те же голубоватые доверчивые глаза, те же милые ямочки на щеках и подбородке, те же крошечные веснушки, издали почти неразличимые, тонкая кожа, которую скоро могут подпортить морщинки (они грозили вот-вот появиться и расползтись по всему лицу), и рассеянный взгляд…
Любые подозрения, казалось бы, сразу отскакивали от нее, но именно поэтому Центурион заставлял себя усомниться в самом первом впечатлении. Не исключено, что ее склонность всем сочувствовать и помогать когда‐то использовали в своих целях очень дурные люди, о которых сама она ничего дурного не подумала. Не исключено, что Селия Байо была с ног до головы фальшивой или ей удалось забыть прежнюю Селию, что случается не так уж и редко – примером тому служат политики, если к ним повнимательней приглядеться.
Инес Марсан не любила говорить о своем прошлом. Но и Селия Байо обходила молчанием свое, словно у нее никакого прошлого не было, во всяком случае ничего достойного упоминания, как и должно быть у
Короче, в Руане никто не отзывался о ней плохо или даже равнодушно. Может, невольно боялись ее влиятельного мужа, а может, потому что она умела заставить простить свои добродетели и завидное положение. В любом случае Селия Байо не была ни элегантной, ни красивой, ни особенно умной – а такие вещи простить было бы куда труднее.
Иначе обстояло дело с ее супругом, членом муниципального совета, который совал нос во все, что было и не было связано с его должностью. Он носил имя не менее экстравагантное, чем его внешность, – Люитвин Лопес Лопес, и весь Руан знал, чем это объяснялось: он родился 29 сентября, в день святых архангелов Мигеля, Рафаэля и Габриэля. В Руане, как и вообще в провинции, новорожденного часто нарекали именем святого, память которого отмечалась в день его появления на свет. Однако Мигель Лопес Лопес или Габриэль Лопес Лопес звучало бы настолько заурядно, что родители кинулись изучать святцы и вскоре обнаружили, что это был еще и день святого Люитвина, а уж такое имя, на их взгляд, не спутаешь ни с одним другим, настолько оно редкое и приметное. Так они и назвали ребенка, даже не удосужившись выяснить, кем был этот святой Люитвин и чем прославился. Я, например, почти ничего о нем не знаю: кажется, речь идет о епископе, возможно, из какой‐то центральноевропейской страны, и на моем втором – или первом, – то есть на английском языке его имя произносится как
