Центуриону достаточно было увидеть его всего лишь раз, чтобы понять: вот с кем ни в коем случае не следует иметь дела. У Люитвина на лице было написано, что он интриган и обманщик – в прежние времена таких называли плутами, надувалами и пройдохами. Это люди с хорошо подвешенным языком, а также очень ловкие по части подхалимажа. Пожалуй, в том и была тайна его успеха: он казался таким чистосердечным, таким легкомысленным и откровенно услужливым, что никто не желал разглядеть жулика под столь удачно придуманной маской. А может, как с первого взгляда предположил Центурион, почерк его был настолько нов для Руана, что там Люитвина приняли за человека смелого, веселого, многогранного, любезного и инициативного. Да, слишком эксцентричного, вне всякого сомнения, слишком броско одетого и слишком дерзкого на язык, но все это объясняли его импульсивностью, бойкостью и бесстрашием. Как ни странно, все находили в нем нечто экзотическое, хотя родился он в Катилине. Даже говор и акцент у него были какими‐то нездешними, правда, весьма неопределенными, словно он приехал с юга, а иногда в нем находили развязность, свойственную выходцам из мадридских низов. Однако все это на самом деле тоже было фальшивым и наигранным.
Выглядел он, на взгляд Центуриона, просто чудовищно. Его голову украшал кок, закрепленный, разумеется, лаком, – в стиле Элвиса Пресли, Джонни Бернетта, Литтла Ричарда и других музыкантов тех времен. Кок должен был зрительно прибавлять ему роста. Длинные концы тонких усов загибались кверху, как у наполеоновских гусаров. Подбородок украшала мушкетерская бородка. К ней спускались баки топориком, но довольно скромные, чтобы не заставляли вспомнить бандитов XIX века. Все у него было невпопад и неуместно – одно с другим никак не сочеталось. Одевался Люитвин крикливо – чаще всего носил двубортный пиджак с тремя (или шестью) серебряными пуговицами, неизменно на все пуговицы застегнутый. Но нередко щеголял и в костюмах-тройках самых невероятных цветов, преимущественно разных оттенков зеленого (цвета нильской воды, хризолитового или желто-зеленого), а также коричневых и фиолетовых, и был при этом по‐детски доволен собой. Жилет (не всегда в тон костюму) Люитвин считал обязательной частью своего облика, и жилеты эти бывали самой замысловатой расцветки, а то и переливчатые, как у карточных шулеров. Он часто расхаживал по мэрии без пиджака, закатав повыше рукава рубашки, чтобы показать свою активность и полную включенность в работу. На улице его можно было узнать издали – и не только по причудливой прическе, но и по тому, что даже зимой он ходил в светлых остроносых ботинках. Надо полагать, Люитвин оставлял крупные суммы у портных, хотя и не в Руане, поскольку там вряд ли нашлись бы столь необычные и броские ткани.
У себя дома он, случалось, выглядел и попроще. Центурион располагал лишь записями с камер, установленных в гостиной, однако муж с женой, вернувшись после утомительного и долгого рабочего дня, нередко находили силы, чтобы заняться любовью прямо там, на ковре, не отправляясь для этого в спальню (дети с нянькой, естественно, уже спали). При этом Люитвин обожал затевать некие причудливые, но очень фальшивые игры: скажем, однажды я видел на пленке, как он появился в наряде гаучо – с платком на шее и в расстегнутой до пояса рубашке. Он двинулся к жене, пританцовывая, заставляя колыхаться широчайшие штаны и ловко размахивая лассо. Люитвин изображал жителя пампы, случайно заглянувшего в богатое поместье, хотя аргентинскую речь пародировал неумело.
Селия Байо встретила этот спектакль смехом, так как благодаря своему простодушию почти все воспринимала с восторгом. В любом случае никаких колебаний предстоящая эротическая забава у нее не вызывала, наоборот, она отнеслась к ней с азартом, с каким, впрочем, относилась и ко всему, что делала. Центуриону было неловко присутствовать при дальнейшем и слушать дальнейшее, но он обязан был досмотреть сцену до конца, не упуская ни слова. Конечно, можно было прокрутить пленку побыстрее, остановить и стереть запись, но он повел себя подобно зрителям, которым почему‐то немыслимо трудно перейти на другой канал или выключить телевизор, когда они видят на экране ужасные и омерзительные сцены или кого‐то, кто раздражает их и выводит из себя. Их завораживает собственное изумление, и они безмерно наслаждаются внезапно накатившей на них ненавистью.
Но Центуриону было ясно одно: эти двое искренне любят друг друга и в сексе достигают полной гармонии, а значит, от мысли соблазнить Селию Байо следовало сразу отказаться. Жаль, конечно, мелькнуло у него в голове, поскольку ее формы, когда он увидел их в натуре и в деле, возбудили его аппетит, по крайне мере теоретически.
