А еще руанскому Люитвину жуткие неудобства доставляла повторяющаяся фамилия Лопес Лопес, и поэтому уже во взрослом возрасте он сумел официально сменить второго Лопеса на вторую материнскую фамилию и стал Люитвином Лопесом Ксирау. Что тоже звучало довольно необычно (я помню лишь некоего футболиста, форварда из Овьедо, из моей детской коллекции футбольных наклеек), а людям с таким трудом давалось начальное “кс”, что все называли его в лучшем случае просто Люитвином, самые близкие просто Люти, а для своей ласковой жены он был Вино или еще того хуже – Винито, но это только когда они занимались сексом. Правда, самого Люитвина совершенно не задевало, как бы кто ни калечил его имя.
Руан был из тех городов, какие в старину официально величали “очень благородными и очень верными”. То есть был городом “строгих правил”, насколько это возможно по испанским меркам, склонным к аскетизму и чопорности, который гордился своим далеким прошлым, когда играл более значительную роль и когда в его истории случались героические эпизоды, пусть изрядно преувеличенные с течением времени. Город был, прямо скажем, спесивым и заносчивым. Руанцы презирали большинство других областей, а их жителей считали выскочками, или торгашами и лавочниками, или эгоистами и нытиками, или гуляками и пьяницами, или в крайнем случае людьми закомплексованными и надутыми (последние два качества обычно неотделимы одно от другого). Но эти пороки были в полной мере присущи и самому Руану, поскольку он не чурался гулянок, торговли, любил поныть и при этом отличался болезненным самомнением. Но тут надо заметить, что любой город старается выглядеть таким, каким сам себя видит, и соответствовать своей уже сложившейся репутации, а к собственным недостаткам относится снисходительно и спешит их затушевывать.
Популярность Люитвина Лопеса Ксирау наверняка объяснялась тем, что он не пытался под что‐то подлаживаться и ничего не затушевывал; был злым на язык экстравертом, хвастуном, наглецом и позером, и его наглость, вопреки ожиданиям, приводила в восторг многих руанцев, которые охотно смеялись над его выходками, находили его человеком хватким, ловким, деловым и только ахали от удивления в ответ на очередные художества Люитвина – и даже в ответ на его беззлобные угрозы в адрес тех, кто становился у него на пути или не желал плясать под его дудку. (Правда, угрозы произносились с улыбкой, их сменяли бурные объятия, поглаживания по щеке и поток льстивых фраз: “Мужик, ты самый крутой мужик из всех, кого я знаю”, или: “Как же я тебя люблю – сильнее, чем Абеляр Элоизу, только без кастрации, упаси Господь; или как святая Тереса любила Христа, то есть самой чистой любовью”, или: “Я вознесу тебя на пьедестал из чистого золота – ведь ты заслужил и золото, и пьедестал, потому что у тебя железные яйца”. Добавлю, что ко всем он сразу же обращался исключительно на “ты”.)
Вряд ли стоит удивляться, что город с таким удовольствием проглатывает то, что он вроде бы больше всего презирает и ненавидит, просто ему вдруг надоедают собственные приличия, благопристойность, культурность и мнимые добродетели, и он начинает восхищаться человеком, который воплощает в себе отрицание всего этого. Хочу напомнить, что беспрецедентным примером подобной реакции служил всем известный обитатель виллы в Берхтесгадене.
Люитвина Лопеса Ксирау вполне устраивала должность члена муниципального совета, и он не претендовал ни на что большее, скажем, на другой уровень власти. C ним считался алькальд, считались почти все влиятельные горожане – предприниматели, землевладельцы, банкиры, скотоводы, хозяева гостиниц, профсоюзные лидеры и епископы. Любого он умел убедить и развеять изначальные сомнения самого разного свойства. Был решительным, гиперактивным и неутомимым. Ходили слухи, будто, заняв этот весьма скромный пост, он организовал несокрушимую коррупционную систему, приносившую барыши очень многим, по крайней мере на первых порах.
