Костёр разгорался, потрескивая сухими ветками, разгоняя подступавшую тьму — такую густую в этих краях, что глаз не находил ни единого источника света, кроме мириадов звёзд, рассыпанных по небесному своду, точно осколки древнего стекла. Последние торгаши и прибившиеся странники жались к огню, ожидая горячую похлёбку и шипящее жареное мясо, что обливало пламя жиром, наполняя воздух густым, дразнящим ароматом. Караванные охранники, шагая вдоль десятков повозок, набитых пёстрым товаром — от тканей до диковинных специй, — жадно втягивали ноздрями этот запах, бросая завистливые взгляды на костры, но не покидая постов. Их тени метались по земле, вытянутые и зыбкие, будто живые.
Не только жар костра и еда горячили тела путников. Крепкое молодое вино из Южных предгорий, терпкое, с нотами смолы и дикого мёда, спешило на рынки Пыльной гавани. Но его хозяин, пузатый ящерид с цепким взглядом, не слишком переживал, дойдёт ли партия до цели — спроса хватало и по пути. Вино, к радости или горю, разжигало в путниках веселье: умудрённые странники плели байки, ловкие прохвосты пускались в россказни, а иной раз дело доходило до задорных драк или незапланированных детишек, зачатых под скрип колёс и хмельной угар. Пока же ночь обходилась историями со всего света. И, как водится, все разговоры скатились к началу начал — к сотворению мира.
— Ща! Ща! Вот ты говоришь про эту свою теорию видов, да? Смотри! А я вот, а? Морда медвежья, как у бати, дела, да? А раньше что, не было этих рук мохнатых, говоришь? Подраться хочешь? — медведьид, шатаясь, размахивал лапами, с трудом удерживаясь на ногах. В одной он сжимал кубок с вином, проливая багровые капли на утоптанную землю, а косой взгляд его метался, ища, на ком бы сорвать хмельную злость.
— Ну, вы сильно преуменьшаете число предков… Но в общем — да, примерно так. Тысячелетия назад у нас был общий прародитель. Мы не так уж отличались, — спокойно, с лёгкой опаской поглядывая на патрульных, отвечал козлид. Его длинная бородка чуть дрожала от ветра, а осанка оставалась прямой, как у книжника, что не гнулся над томами, а впитывал их стоя.
— Эй! Набей пасть травой, чтоб я не слышал этого дерьма! — рявкнул тигрид, пухлый для хищника. Он давно променял войну и охоту на звон монет и жирную свинину, что сейчас шипела у него в лапах, источая аромат копчёного сала. — Лично меня породил Дигор, Хищный бог!
— Но… есть доказательства! Даже твари — ниточка к правде! Все, кто их видел, говорят о сходствах с нами! Да, их описывают как монстров с голыми, безволосыми частями, но это лишь потому, что они пошли иной эволюционной дорогой! — не сдавался козлид, вцепившись в свою мысль, как в последний аргумент.
— И какой же общий предок? — подал голос старый енотил с влажными глазами, утопающими в морщинах. На голове — шляпа с мятыми широкими бортами, с которой он не расставался даже ночью. Рядом, у ног, стоял сундучок, куда он складывал медяки за своё вино, позвякивая ими с тихой гордостью.
— Если верить гильдии Истины, они были прямоходящими, как мы. Но без звериных черт — слабее, с общим скелетным строением. Черепа в сотне случаев почти идентичны. Также… — начал козлид, но его перебили.
— Да закрой ты пасть! — рявкнул медведьид. — ИК! — икнул он, качнувшись.
Смешки прокатились по кругу. Медведь потянулся к дубине на поясе, и все напряглись, но после очередного «ик» он плюхнулся на задницу, махнул лапой и завалился на бок, захрапев в пыли.
И тут заговорил прибившийся к каравану странник с полосатой кожей, почти без шерсти. На ремне — эмблема гильдии Шептунов, торгующих слухами и тайнами. Все притихли: за его слова обычно платили звонкой монетой, а говорил он редко.
— Довелось мне всякое слышать — версии сотворения, происхождения… Кто-то болтал, будто мы прилетели из звёздного поля на горящем камне. Хе-хе! — он забивал трубку, голос его, шершавый и грубый, звучал с ноткой утешения, точно шорох сухой листвы. Костёр бросал отсветы на его лицо, выхватывая резкие скулы и тёмные провалы глаз. — Но были истории занятные. Про Повелителей тварей… или Императора-колдуна, Кровавого лжебога, Плоти от Единого. В разных краях его зовут по-разному, но это одно существо — или сущность, как угодно.
— Существо? — пискнул олененокид, пряча безрогую голову за спиной отца. Его тонкие уши дрожали, ловя каждое слово.
— Да. Не похож ни на одного зверлинга: Высшего, Ида — называйте как хотите. Тело слабое, безволосое, как у всех в те древние времена, — он подмигнул козлиду, будто поддерживая. — Звали его по-разному: Ару-Рак, Матва, Зорис, Чернодень — кто как. Но везде одно: он покоряет мир колдовством — злым или добрым, честным или нет, неважно! Армия его захватывает всё, подчиняет народы и страны… — он нагнул голову, вытряхнул пепел из трубки, продолжил шёпотом, — пока не остаётся достойных соперников.
— И было у меня много врагов — но не было мне равных… — подхватил высокий лисид с серьгой в ухе и лютней за спиной. — Взошёл я на вершину — но до вершины далеко… — голос его, мягкий и певучий, вплетался в треск костра, как нить в ткань.
