Я, похоже, любил это дело. Но осознавая это, чувствовал, будто воспоминания чужие. Может, потому что не мог связать их с собой. Они просто были, как знание языка. Но я точно знал: я не Декс с амнезией. Я умер в другом мире и возродился в этом — чуждом, неизвестном. И в громадной, вонючей заднице.
Кто же я такой?
Сидя на лежаке в нервном ожидании, я уловил топот множества ног — тихий, далёкий. Заячьи уши невероятны: я слышал каждый шорох снаружи. Звук множился, лился с разных сторон, нарастал. Я даже мог прикинуть расстояние до источника.
— Стоять! — рявкнул волевой голос снаружи. — В одну линию напротив барака!
С голосом пришёл свет — тёплый, пляшущий, как от факела. Тяжёлый топот, не заячий, без лязга металла, приблизился. Показалась лапа — жёлто-серая, покрытая короткой шерстью, а затем и тело: массивный лев вошёл в проём. Торс в кожаном нагруднике, ноги в грубых штанах с ремнём; мышцы бугрились канатами, уже тронутыми жирком; морда в шрамах, одна глазница — тёмный провал, впитывающий тьму; в густой гриве блестели седые колтуны.
«Что за монстр…» — подумал я, и ноги сами шагнули назад.
Животный страх накрыл меня, затмил разум. Ноги ослабли, я рухнул на колени, раскрыв глаза. У него не было меча, но он источал силу — неудержимую, безумную! Я ничто против него! Я… Я не способен… Я глубоко вдохнул, ещё раз. Медленно встал, помогая себе руками, и низко поклонился — из уважения и смирения. Ноги дрожали, так надо.
Смотри — как мне страшно. Я трус, поверь.
В его глазах блеснуло довольство. Он был рад покорности. Как и положено громадному льву.
'Вас не будут бояться, если вы трус, гордецы!
Не будут уважать, если видят ваш страх, глупцы.
Но в этом их изъян, слабость, шанс для вас.
Выживет не сильнейший, а тот, кто знает, куда бить, мертвецы!' — всплыла в мозгу песенка. Из той жизни или этой — не знаю, но я с ней согласен.
— Ты Декс? — спросил левид и, не дожидаясь ответа, бросил: — Выходи.
Я повиновался. Звеня цепью, держась за ноющие рёбра, я вышел. На улице — несколько шеренг зайцев, как я, в грубой мешковине, с закованными лапами и измученным видом. Все молодые — младше меня или ровесники, хотя, скорее, одного возраста. Стояли с опущенными головами, усталые. Они не решались взглянуть на меня, будто один взгляд обвинит их в пособничестве.
Что за работа у них? Не шахты — слишком чистые. Но шерсть взмыленная, труд тяжёлый.
Охрана в кожаных доспехах с чешуйчатыми наручами и поножами, не то что левид — в наплечнике и кожаной юбке с клёпаными пластинами, в сандалиях. Доспехи разные, будто каждый напялил что нашёл. Кто-то в шлемах с переносицей и кисточкой, кто-то в суконных шапках с вырезами для ушей. Факелы в руках — семеро: лев, гиена с бегающими глазками, волк с равнодушным взглядом, лиса с кинжалами на поясе. Остальных не разглядел. Но ясно: тут правят хищники.
«Похоже, расовое превосходство тут на другом уровне. Надеюсь, за цвет меха не цепляются», — подумал я с толстой иронией.
— За мной, невольник, — кинул левид через плечо и пошёл мимо колонны. Я заковылял, стараясь не отставать. Цепь позволяла идти, но не бежать.
«Хорошо придумали», — подумал я.
Проходя мимо колонны, я замечал и женщин среди зверлингов. Одежда грязная, лица не изящные. Не как у Литы… Но дело не в красоте. Она не трудится, как они — ладонь мягкая, одежда чище. И вряд ли эти бедолаги гуляют свободно, как она.
«Судя по её способностям — она в привилегиях. Целители всегда в цене», — сообразил я, заставляя мозг работать.
Один невольник вдруг глянул на меня. Крепкий заяц, с сильным телом и большими руками. В глазах — жажда и надежда. Он шагнул вперёд, тихо, осторожно, чтоб надзиратели не заметили. И когда мы поравнялись, сказал:
— Лита у Рихана. Просит за тебя. Сделай что… — голос оборвался. Три лезвия пронзили его горло. — Кха… Кха… Ха… — захрипел он, захлёбываясь кровью.
«Я даже не заметил, как она подкралась!» — нахмурился я.
Гиена упёрлась лапой ему в спину и выдернула тройное лезвие, будто стальные когти. Зверлинг рухнул передо мной, задыхаясь, извиваясь, как уж. Хватался за горло, потом за воздух. И затих.
— Хе-е-е-хе-хе-е! Говорить не разрешалось! Порядок нарушать нель-зя! — весело провизжала гиена, облизнув окровавленные лезвия. — Вот что будет! Во-о-от! — визгливо протянула мразь.
Ни один заяц не шелохнулся, не взглянул на мёртвого. А ведь он, наверное, рос с ними, ел, спал. Но все окаменели… Жестокость меня не впечатлила. Я приложил ладонь к груди — сердце едва ускорилось.
— Чего встал? — сказал лев, не обернувшись. — Пошли!
Он знал, что может умереть, но сказал мне про Литу… Сердце защемило. Она просит за меня… того монстра. Ком подкатил к горлу. Она… добрая…
«Какая глупость…» — подумал я, но сказал:
— Мне нужно к Рихану!
Левид остановился и медленно обернулся. В его усталых глазах — удивление, а в глубине — презрение? Нет, уважение. Он может убить меня одним движением, и шансов у меня нет.
Похоже, я ничему не научился в прошлой жизни. Вот и всё. Сдохну, не прожив дня.
— Какое совпадение, — вдруг сказал лев. — Мы как раз к нему идём.
