Над ним возвышались статуи Дигора Первого хищника и Кирак Матери клюва, Ивара Мохнатого и Ланта Гладкокрылого, высеченные на шипастой кромке арены. Они парили в десятках метров над землёй, их каменные глаза смотрели в вечность. Где-то с теневой стороны стояла статуя Наиры Древесной — обезглавленная, почти незаметная, о которой шептались лишь те, кто её видел.
— Через две недели эта арена взревёт от восторга, новое поколение Зайцев прольёт кровь братьев за свободу, — приятная дрожь пробежала по его спине, он вздрогнул. — Жаль, что Амир умер. — Он ткнул ещё тёплое тело острым носком сапога. — Придётся найти нового друга.
Ярко-жёлтая энергия, словно солнечный луч, вырвалась из тела Амира и устремилась к Михаэлю. Он раскинул лапы, и она вошла в его грудь с ослепительной вспышкой, разогнав тени. Зеваки повернули головы из таверн, борделей и игорных домов, облепивших противоположную сторону Славной улицы, их лица озарились любопытством.
Но увидели лишь бездыханный труп.
Той же ночью особняк рода Варт-Грис сгорел дотла вместе с семьёй. Остался только малыш Вирко — семилетний подопечный Ариса Крима.
Утро ворвалось в барак привычными грубыми криками и руганью, что гремели, словно раскаты грома над сухой равниной. Сквозь щели в деревянных стенах пробивались тонкие лучи солнца, освещая пыльный пол и заспанные морды невольников. Декс, упрямый олух, медленно, но быстрее многих, оторвал зад от скрипучей лежанки, что жалобно застонала под его весом. Было бы скверно, если бы его прикончили побоями с утра пораньше — мне ещё нужно это тело, чтобы выбраться из проклятой дыры.
— Вылезайте наружу, сучьи дети! — проревел незнакомый голос, хриплый и резкий, как ржавый нож по камню.
Невольники зашевелились, продирая глаза, и потащились к выходу, спотыкаясь о разбросанные тряпки и чьи-то лапы. Медлившие получали тычки и пинки от надзирателей, чьи силуэты маячили в дверном проёме, словно тени хищников на охоте. Вчера, едва все вернулись после работ, Декса окружили и завалили вопросами. Он злился, что неотёсанная гурьба отнимает время с Литой, но держался свободно, с какой-то звериной лёгкостью, будто вожак стаи. Я удивился его умению общаться — он лгал так нагло и искренне, что сам поверишь каждому слову. Зайцы проговорили до глубокой ночи, насытившись россказнями, пока лучины не угасли, оставив запах горелого масла.
Мне повезло подслушать болтовню — узнал больше о мире: об устройстве Заячьей колонии, местных устоях, пропитанных жестокостью и покорностью. Удивительно, почти никто не считал себя рабом — или делал вид. Многие верили, что такая жизнь — справедливый удел, плата за грехи Наиры Древесной, прародительницы травоядных, чьё имя произносили с благоговейным страхом. Были бунтари, шептавшиеся о свободе, но даже самый отчаянный не годился Дексу в подмётки. Он полночи поносил империю, надзирателей, условия и мрачные перспективы, размахивая лапами, отчего цепи на кандалах звенели, как колокольчики в бурю.
«Идиоты! Думаете, обретёте свободу⁈ Хер там! — кричал он рьяным басом, когда речь зашла о турнире. О нём слышали многие, но говорили шёпотом, с мистическим вдохновением, будто о легенде, а не кровавом зрелище. — Целое поколение — а победителей лишь десять! И вы миритесь с этим, принимаете как судьбу⁈ Жалкие трусы!»
Из его речей я выудил о турнире: проводится ежегодно пятнадцать лет, но для невольников его официально нет. Слухами земля полнится — кто-то подслушал надзирателей, кто-то уловил обрывки от горожан, забредших к колонии. Целое поколение зверлингов заставляют сражаться насмерть. Причины банальны: зайцы плодятся, как черви в навозе, их наивность делает лёгкой добычей, а ограничение развития — чтобы не стали угрозой. Плюс физическая форма — четверть в бараке с хроническими травмами, от которых шерсть клочьями, а кости хрустят. И таких всё больше.
«Но меня не отпускает чувство, что всё не так просто, — размышлял я, наблюдая глазами Декса, как зайцы выстраиваются в шеренги под рявканье надзирателей. Лапы шаркали по утрамбованной земле, поднимая пыль, оседавшую на шкурах. — Одна идея не даёт покоя… Но это слишком безумно даже для этого мира…»
— Шевелись, тварь! — рявкнул надзиратель, тигрид с щербатой мордой, на хромого зайцида, ковылявшего в конце.
Я знал его — видел раньше. Он не рассчитал силы, спрыгнув с дерева на сборе персиков, и неудачно приземлился. Нога стала как сухая ветка — гнулась, но не держала. Даже Лита, с её мягкими лапами и целебным светом, не могла помочь. Тигрид толкнул его, и тот споткнулся о камень, рухнул в пыль, подняв облако грязи. В глазах мелькнул ужас — он обернулся и увидел, как одноглазый тигрид с заросшей шрамом глазницей сорвал мачете с пояса. Хромой дёрнулся, но нога подвела, и он осел, вцепившись когтями в землю.
— Бесполезный ублюдок! — прорычал одноглазый и ударил рукоятью по голове, вложив звериную силу.
