МН Некое умение или способность к лабильному переходу. Но это такие тонкости, такие нюансы, которые очень трудно перевести в слова. Ты каким-то образом все это трансформируешь и переводишь в какое-то свое качество. Но это не калька…
ЮР Но ты могла бы скопировать роль?
МН Наверное, смогла, но никогда бы этого не хотела.
ЮР У тебя ведь есть дар пересмешника?
МН Да, в таком шуточном показе. Но если бы меня назначили на какую-то роль, которую играла даже самая замечательная актриса, я бы никогда не хотела играть так, как это делала она, просто не было бы любопытным. К тому же индивидуальность вообще неповторима. Ну как можно повторить Олега Даля? Можно показать, как он играл, но никогда нельзя сыграть так же. Это как в живописи – художник и копиист.
Я была однажды в одном музее, где была экспозиция картин Ван Гога, а на другом этаже была современная живопись. Внизу висели «Подсолнухи». А наверху – абсолютно точная копия этих подсолнухов. Одна картина была совершенной, ты стоял и не мог оторваться. А вторая была просто некое очень хорошо выполненное полотно, не имеющее никакого отношения к первой.
ЮР Когда ты смотришь в зал, ты кого-нибудь видишь?
МН Нет. Я не могу, мне это мешает, меня разрушает это. Я боюсь даже апартов, я бы сказала. Вот есть артисты, которые, наоборот, очень легко общаются с залом, входят в контакт, конкретно к кому-то обращаются. Для меня это и противоестественно, и страшно, и не нужно совершенно. Мне нужна всегда безответственность такая, прекрасная безответственность, какое-то замечательное наплевательство. Именно наплевательство, но не в том смысле этого слова, к которому мы привыкли. А то, что я, предположим, называю словом «кураж», когда можешь как будто все, что угодно. Состояние очень редкое, его никак не можешь подгадать, подманить или искусственно в себе создать. Оно либо есть, либо нет. И никогда не знаешь, будет оно сегодня или не будет.
А ответственность – это качество, которое мне чрезвычайно мешает, потому что лишает абсолютной свободы. Такого вот полета, который вообще очень редок.
ЮР Но тогда получается, что зритель практически не видит целиком спектакль в кураже. Потому что у одного актера может быть кураж, у другого нет.
МН Конечно, в том-то и дело.
ЮР Но если нет куража, тогда профессионализм?
МН Тогда профессионализм, который не позволяет тебе опуститься ниже какой-то черты. Но кураж – это как некая тень того, что называют вдохновением, которое приходит вообще секундами. Оно и может быть только секундами, оно не может все время длиться, потому что это не пролонгированное действие. Это просто вспышка.
Кураж может быть изначально. Это то, что Эфрос иногда показывал каким-то жестом, он как будто закручивал. Иногда что-то он мне объяснял, я помню, в спектакле и говорил: «Вы понимаете, это вот…» – и как-то подкручивал рукой. Мне было понятно, что он имеет в виду под этим подкручиванием – какая-то спираль, которая должна раскручиваться. Начинается с такой туго закрученной проволоки, и как будто она развинчивается и превращается, знаешь, как в лассо. Это состояние, оно бывает изначально, то есть до того, как ты вышел на сцену. А дальше сцена тебе уже помогает, или зритель, или партнер, понимаешь, ты его не можешь никак подставить.
ЮР Партнер может тебя погасить?
МН Конечно. Равно как и наоборот. Иногда партнер вообще вдруг для тебя решает все. То есть вот тебе было непонятно какое-то решение, какая-то сцена у тебя не шла, я говорю даже про репетиции. И вдруг партнер что-то такое делает, что становится настолько все понятно, и думаешь, боже, как ты сам до этого не догадался? А оказывается, он просто посмотрел на тебя другими глазами. Оказывается, сегодня у него другие глаза. А поворот глаз и взгляд – это уже есть мизансцена для артиста, который видит своего партнера. Поэтому он может и погасить тебя так же.
ЮР Много я могу вспомнить великих актеров, которых я видел, но однажды был такой довольно любопытный эксперимент. Я пошел смотреть «Головлёвых» со Смоктуновским, и мне сказали, что Смоктуновский играет гениально. Я пришел на спектакль и увидел, что все хорошо играют, кроме Смоктуновского. Мне говорили: «Не надо, еще пойди, еще пойди». Я три раза ходил, на третий раз я увидел! Он не просто завладел залом, он завладел всем. Он создал целый мир, и каждое движение его было неосмысленно.
МН Да, да, понимаю.
ЮР Понимаешь? С точки зрения такой классической мысли оно было совершенно бессмысленным, наверное. Это было некое проживание чужой жизни как своей. Хотя театральная жизнь носит условный характер, потому что ты не ощущаешь себя шпионом в стане врага. Ты актриса, ты выходишь на эту сцену, и ты уже действуешь в жанре высокого притворства.