Наша наука, впрочем, как все науки, стареет. Здесь человека, знающего моих мух, после меня уже не будет. И после многих других сотрудников тоже. Коллекции-то будут стоять. Потом кто-то придет, посмотрит умными глазами: «Боже мой, какие сокровища накопили эти самые замшелые старики, сколько они напутали. Надо все переделать». Это уже следующая ступенька будет.
Нас учили великолепные учителя, совершенно потрясающие люди. У меня висит фотография моего учителя, профессора Александра Александровича Штакельберга. Барона Штакельберга, естественно. Он учил нас не только мухам. Но, глядя на него, мы смотрели, какими нужно быть. Он был вежлив, от души вежлив со всеми, начиная от уборщиц. Он здоровался за руку с уборщицами. Я как-то не приучен с детства здороваться за руку, но я знаю, что с каждой уборщицей, с каждым служителем, лаборантом и так далее нужно поздороваться, нужно поговорить, нужно вести себя человеком.
Наш институт, это я уже говорил, – какой-то обломок, обломок прошлого. И один мудрый наш сотрудник, Олег Леонидович Крыжановский, говорил, что Зоологический институт был заповедником старой интеллигенции. Хотя ее и травили, и сажали, и трепали.
И вот, глядя на наших учителей, мы понимали, какими людьми нужно быть. И старались быть хоть в чем-то… Конечно, мы в подметки им не годились, мы уже другое поколение, мы совки в какой-то степени. Они не были совками.
ЮР Ну ты никакой не совок. Ты русский интеллигент. Ты пишешь книги, занимаешься просвещением.
ВТ Понимаешь, если бы я занимался только наукой, я бы, наверное, сделал бы больше. Но что-то такое меня отвлекало все время.
Началось все со слайдов. Я неплохо снимал насекомых. Показал приятелю, писателю. Он отвел меня в «Детскую литературу» и сказал, чтобы я показал слайды. Там сказали, что это именно то, что надо, «а не можешь ли ты написать и текст?». Ну а так как у меня уже было десятка два или три статей в «Науке и жизни», во всяких прочих журналах, то я написал текст. Получилась книга.
ЮР А скажи, пожалуйста, Набоков был серьезным энтомологом?
ВТ Один наш сотрудник был с ним когда-то в переписке, он думал, что Набоков – это просто так, любитель. Но потом выяснилось, что это, конечно, любитель, но публикующий статьи на профессиональном уровне. Да, он был серьезным энтомологом. Не говоря о том, что он просто страстно любил бабочек.
ЮР Виталий, скажи, пожалуйста, вот мы все о насекомых, но у тебя были истории с человеческими негативами.
ВТ В Крыму в 63‐м году я проводил отпуск в пещерах. И был на Карадаге.
И у меня было в тот раз рекомендательное письмо к Марье Степановне Волошиной от Наташи Рождественской, дочки поэта Всеволода Рождественского. Встретила меня очень неласковая старуха. Дала письмо прочитать такому лысенькому человечку, Виктору Андрониковичу Мануйлову, который был специалистом по Лермонтову, но был влюблен в Волошина. И тот меня начал расспрашивать, а кто я, что я и так далее. И когда выяснилось, что я фотограф, что у меня есть фотоаппарат, говорит: «Слушайте, я давно хочу сфотографировать интерьеры дома. Потому что, кто знает, вот Марья Степановна не вечна, дом не вечен, нужно все это сохранить».
Я в течение двух недель каждый день утречком бежал через южный перевал из Карадага в Коктебель, хотя меня уговаривали там ночевать и предлагали место под скульптурой. Но мне как-то было не по себе, совестно, великое место, а я такой-сякой…
В один из последних дней Марья Степановна была в очень хорошем настроении, говорит: «Максик тоже фотографировал. Где-то там была коробка с негативами. Конечно, они ни на что не годны, ну а вдруг?» Вытащила и принесла жестяную коробку из-под печенья, буквально набитую конвертиками от визитных карточек с негативами кодаковскими. «Возьмите, может, пригодится».
Видно, тогда она не знала, насколько это ценно. Я трясущимися руками все это взял, передал тут же Виктору Андрониковичу, потому что я отправлялся к Генке Пантюхину в пещеры.
И после того как я вернулся в Питер, взял эту коробку у Мануйлова и года два работал с ней. Я сделал три комплекта фотографий: один комплект для себя, естественно, один комплект – для Марьи Степановны, сделал шикарный альбом. И один комплект для Мануйлова.
Потом эти негативы были переданы в Пушкинский дом. А сейчас отпечатки с этих негативов идут по всем изданиям Волошина. То есть мне повезло. Ну, естественно, я не мог удержаться и написал статью об этих фотографиях, и как это было найдено, которую тогда, в 60‐е годы, отказались печатать в «Науке и жизни», поскольку Волошин был фактически под запретом. Но где-то в начале 80‐х ее напечатали. Там были Алексей Толстой, Анастасия и Марина Цветаевы. Один снимок Гумилёва Николая Степановича, моего любимого.
ЮР Ты его любишь потому, что он тоже был путешественником?