Тут он затаился как-то странно, лицо его изменилось. И он говорит: «А что, Зою Космодемьянскую большая честь сыграть». Тут совсем, видно, мои весовые категории с этой клюквой вступили в конфликты, и я говорю: «А я бы никогда и не стала ее играть, даже ради заслуженной». Сказала я, как петух какой-то, ему. Мы вступили в спор, спор был долгий. Таня между нами металась: «Папе сейчас будет плохо, он не понимает твоих идиотских изысков, что ты ему там рассказываешь». Я говорю: «Нет, Зоя Космодемьянская – не искусство! Вы мне предлагаете играть образ, который уже состоялся». Он страшно закричал, Таня мечется: «Я тебя умоляю, пожалей меня, пожалей папу, он тебя убьет…» Ничего на меня не действовало. Я страшно кричала, рвала на себе тельняшку. Меня держали за руки. Папа, отступая, кричал, мол, кого ты привела в дом, ты сказала, артистка, а это антисоветчица. Вот так указуя перстом на меня. А я: «Тяф, тяф» – со своего дивана квакаю.
Но он мне пальчиком поугрожал. И упал. И в эту же секунду, к моему счастью, захрапел. Спас меня его богатырский сон. Я – кидаться в машину, конечно. Мороз. Я – кидаться в машину, кричать, что я уезжаю домой. Таня между машиной и спящим папой кричит: «Куда ты поедешь?» Машина, к счастью, не завелась, взяли меня под руки, увели, уложили спать.
Где-то часов в пять утра, когда он встал, мы услышали страшный скрежет какой-то. Я услышала, что что-то скрежещет у меня сквозь сон, сквозь пары винные. И всплыли все эти воспоминания, мне показалось, что это ножи точатся, ножи. И я, значит, лежу тихо и думаю, сейчас опять продолжение скандала, опять доказывать, что Зою Космодемьянскую не стану играть.
И вдруг дикий крик: «Девки, идите котлеты есть». Он, значит, уже с четырех утра накрутил. Завтрак у нас был в пять утра, понимаешь, все было в полном порядке. Свежее лицо, молодой, сильный. Мне дали котлеты, я молчала, завтрак прошел в напряженном молчании. Смотрела на него, он так тоже на меня поглядывал.
Потом я села в машину уезжать, машина не заводится. Он говорит: «Даже машина не может завестись у этих засранок. Я тебе заведу». Я отскочила, он пытается, а у меня были «Жигули». Он влезть туда не может, естественно, ему надо отодвинуть до самого конца сиденье, не вмещается. Руль у него на груди, сел, ругаясь страшно, последними словами. Не заводится у него, короче говоря. Он вытащил свою «Волгу» из гаража, прикурил, а я стою, такая, знаете, в стороне, в протесте страшном. И думаю: никогда больше не приеду. Наказать я его хотела очень.
Когда он прикурил, машина завелась. Я подошла садиться, а он берет меня двумя пальцами за шкирку и в сугроб, как морковку. Думаю, как некрасиво стою. Он такой огромный, а я – в этом сугробе. Торчит одна голова.
…Прошло какое-то время, вдруг мне звонок в квартиру, снимаю трубку. Говорят: «Здравствуйте, это великая артистка современности?» Ну, я понимаю, что это шутка. «Это Толя Тарасов». Мне в голову не могло прийти, что Анатолий Владимирович может говорить, что «это Толя Тарасов». Я говорю: «Ну, я тебя слушаю». Он говорит: «Как ты живешь?» – «Я ничего, а ты как живешь?» Он говорит: «Да приезжай париться ко мне на дачу, в баню. Я тебе баню сделаю». Я понимаю, что у меня что-то не совпадает. Я говорю: «Какой Толя Тарасов?» – «Ну, Анатолий Владимирович». Я стекаю со стула. С тех пор завязалась наша невероятная дружба и мое обожание.
ЮР Таня, ты должна досказать эту ситуацию.
ТТ Когда все уехали оттуда, с дачи, он решил ознакомиться с творчеством Неёловой. А как он может ознакомиться? Потому что я, ясно, навру или что-нибудь не то скажу. И он это вообще не любил, с чьих-то слов. Он любил сам. Он позвонил в библиотеку, попросил, чтобы ему сделали подборку.
ЮР Серьезно как.
ТТ А он всегда так делал. Все, что писали, все, что выходило, какие фильмы, какие спектакли, все рецензии по этому поводу, – ему всё собрали. Он все это забрал, ознакомился, потом он позвонил, говорит: «Да». Очень Неёлову полюбил. Вообще всех наших друзей, Галкиных и моих, всех очень любил.
ЮР Он был страстный человек. А как же ему было тяжело пережить отлучение от хоккея! Ведь он же был еще мощной силы. Его звали канадцы к себе много раз, он так и не поехал.
ТТ Можно подумать, что он мог куда-нибудь поехать. Вообще, у нас кто-нибудь мог раньше куда-нибудь поехать? У него этого и в голове не было сначала. Потому что он понимал, что его миссия – вот здесь их обыгрывать. А потом это все закончилось. Я думаю, что тогда тяжелая была ситуация, особенно в играх с чехами. Стадионы воспринимали его как посланника нашей Родины.
ЮР После чешских событий?
ТТ После чешских событий. И я помню, как он рассказывал, что вся чешская команда не здоровалась с ним. И имени не произносили, они проходили мимо него.
А нервы были на пределе, и поддержки он здесь никакой не имел ни от кого. И везде без конца хотели его учить, воспитывать или давать ему какие-то указания. Он это ненавидел, не позволял вмешиваться в свою профессию.