Его благополучно отправили непонятно куда вообще. И после этого уже стали сыпаться предложения, о которых он-то не знал. Потому что ему звонили его приятели, тренеры из той же Чехословакии, из Финляндии, из Швеции, говорили: «Анатолий, “Нью-Йорк таймс” писала, что тебя подписывал “Нью-Йорк Рейнджерс” тренировать их за три миллиона долларов в год, почему ты отказался?» Он отвечал, что не знает об этом. Ну куда можно было пойти? В ЦК партии спросить? Там был один и тот же ответ.
Даже когда открывали его бюст в Торонто и должны были вручать ему какие-то знаки и такой большой золотой перстень с бриллиантами, специальную какую-то клюшку, еще что-то…
ЮР Это ты имеешь в виду в музее?
ТТ В музее, да, то ему даже не сочли нужным сказать. После того как он закончил, его двенадцать или тринадцать лет не показывали по телевизору. Целое поколение мальчишек его практически не знало. Это у нас во дворе первое, что он сделал, – организовал пацанов и стал преподавать там.
ЮР Просто пацанов во дворе?
ТТ Просто пацанов во дворе. Когда куда-то он уезжал, то выходила мама и эти уроки проводила. Он заливал лед, все, он все делал сам.
И когда посол Канады позвонил, сказал: «Анатолий Владимирович, как вы себя чувствуете?» Он говорит: «Да я вроде нормально себя чувствую. А что?» – «Ну, вы знаете, мне даже неудобно было вам звонить, я год жду от вас звонка, я везде оставил телефон и попросил, чтобы вы, как только поправитесь, нам позвонили. И если вы не можете поехать в Канаду…» Папа говорит: «В какую Канаду? Зачем я должен ехать? Кто меня приглашал?» Он был, вообще, оскорблен потом, что ему даже не сказали, что его там награждают. Ведь это дело всей его жизни. Что они там создали целую библиотеку его книг, что там проходят тренерские семинары по его книгам и изучают его методы.
Ну, во всяком случае, они его не выпускали никуда, из дома практически не выпускали. Поэтому он придумал себе эту замечательную «Золотую шайбу», для того чтобы просто куда-то был выход этой нечеловеческой энергии, этого профессионализма. Я так его жалею, что он не доработал. Он бы мог еще десять-пятнадцать лет работать. Он мог работать и тренером, и консультантом, если бы все это было вообще по уму и по-человечески.
ЮР Сколько ему было, когда его отлучили?
ТТ Да нисколько ему не было. Пятьдесят два года! Это ужас! И еще бы целое поколение потренировал, одно, второе… Посмотри, ведь его ученики еще сейчас доигрывают в НХЛ…
Его уже нет в живых, а я вот смотрю передачи по телевизору о хоккее, и если можно о нем не сказать, о нем и не скажут. Я внимательно их слушаю. А он сделал столько, сколько не сделали они все, вместе взятые. В ЦСКА каждый день были забиты все трибуны, мы там катались, я это видела.
ЮР На тренировках?
ТТ На тренировках был аншлаг. Был аншлаг каждый божий день. Все бросали работать, потому что это было похоже, ну вот знаете, на цирк. Это даже не было похоже на хоккей. По бортам были хоккеисты, они как бы были привязаны резиной, и только они ослабляли свой бег, как их огромные туши резина прибивала к борту. Нужно было бежать, бежать пятнадцать-двадцать минут. И через борта все время прыгали, это было такое наказание. Здесь шла игра. Они бегали, кувыркались, прыгали, перепрыгивали друг через друга, отдавали эту шайбу, на бегу кувыркались, вставали, тормозили, бежали в другую сторону. Сталкивались, разлетались. И сразу начинали прыгать… Это было бесконечно, был просто «перпетуум-мобиле». Невероятное было зрелище. Как будто они даже неживые, как будто все на нитках, а он за них дергал.
И он всегда стоял на своих ножках, на своих конечках, всегда в этой майке с надписью «Тренер», с микрофоном, в перчатках. Эти полтора часа, я не знаю, как они выживали.
ЮР А он им показывал, что делать?
ТТ Он показывал все. Он сам был в мыле. Но он давал им профессию. И давал им веру в то, что они непобедимы. Профессионал.
Вся жизнь была посвящена тому, чтобы работать. Он умел видеть в этих мальчиках из разных городов: из Свердловска, из Новосибирска, из Читы, – тот талант, который в них был заложен. И он их призывал в ЦСКА, он умел их развить. И поэтому играла команда. А не потому, что он призывал выдающихся. Они не были до него выдающимися. И не стали бы никогда, если бы не его тренерская мудрость, умение и мастерство.
Их брали детьми, в них видели какую-то искру божью, с ними работали. Как вот отец работал с Третьяком. Как он с ним одним работал. Оставался. Он ему бросал сам, часами. Он с ним одним приходил в пять утра, в шесть утра, в двенадцать ночи. Владик работал только по отцовскому плану. Это было расписано на годы. Поэтому ЦСКА играл, потому что он не жил ничем другим. Вот это счастье для них было, что они побывали у него и в этой команде.
Это вообще счастье – встретить человека, который оставил бы в твоей жизни след и дал бы тебе профессию. Вот я, например, счастлива, что я живу в одно время с Игорем Александровичем Моисеевым. И что я у него была на репетициях. Что он меня еще маленькую почему-то пускал, и я видела, как он это делает. Как он трудится.