И наша «фигурка» вообще казалась мне чем-то очень легким, другим. Потому что лыжницы лежали на каких-то капельницах, на глюкозе, а у нас ничего не было, никаких витаминов. Они не могли есть после гонки. Помню, что я им носила какую-то воду, еще что-то. На меня это произвело сильнейшее впечатление. Вот от этого праздника в разноцветных костюмах до этих клетушек, в которых мы жили, где лежали абсолютнейшие трупы, которые на следующий день бежали и все выигрывали. На чем они бежали – непонятно. Их победа стоила 600 долларов за первое место. И шестое стоило 100.
Олимпийские игры – это всегда очень тяжелая задача. Если говорят вам, что не страшно, что тренеры не боятся, – не верьте. Очень страшно.
ЮР Тренер вообще страшная профессия.
ТТ Страшная.
АХ Да, Козявин – это был мой дебют, я не думал, что судьба. А ведь по случайности, мне просто представилась такая возможность. В других сферах кинематографа в то время был полный затык, надо было ждать много месяцев, если не лет. Мне сказали, что можно сделать дебют и защитить диплом: студия «Союзмультфильм» приглашала молодых режиссеров, выпускников ВГИК.
Мой вгиковский друг Геннадий Шпаликов предложил сделать фильм по сказке Лазаря Лагина. Для меня это была первая работа в анимации, Шпаликов ни сном ни духом об этом не думал раньше, и для художника Николая Попова это тоже был дебют.
И может быть, потому, что мы больше не знали, нежели знали, вышли на какие-то неожиданные вещи, которые впоследствии оправдались. Один из наших аниматоров (теперь он уже кинорежиссер), Анатолий Петров, когда я его спрашивал: «А вот можно делать так-то?» – говорил: «В анимации можно делать все».
Я за тридцать лет существования в этом виде кино действительно могу достоверно подтвердить, что можно сделать все, и даже то, о чем мы еще не догадываемся. Но вот этот герой Козявин, как ни странно, сопровождает меня всю мою жизнь. Да, он как сурок, который всегда со мной, только меняет свой облик.
ЮР Я, Андрюша, не знал и даже не подозревал, что ты существуешь, когда я увидел первый раз этот фильм. Случайно. Потом пошли слухи, что его чуть ли не прикрыли. То, что твою принципиально замечательную «Стеклянную гармонику» не выпускали на экран, это я помню точно.
А в «Козявине», кроме глубокой драматической и одновременно саркастической идеи, поразило путешествие по художественным стилям, которое вообще превратилось в прием. Дальше – рисунки Пушкина, рисунки Феллини… Это прикосновение к отечественной и мировой изобразительной культуре не вызывает ли у тебя некий страх? Все-таки это такая хрупкая и устойчивая вещь. Законченная. А у тебя она подвержена трактовке. Творческой, разумеется.
АХ Страх? Ну, ты знаешь, радость от этого прикосновения такова, что она перекрывает все другие ощущения. Но я задумывался над этим, когда узнал то, что всем нам давно известно. Скажем, что большинство инструментальных концертов Баха является просто, даже без особых изменений в музыкальном тексте, инструментовкой того, что написано Вивальди, Телеманом и другими композиторами-современниками. И это вопрос вопросов для музыковедов: почему человек, которому не было и нет равных по части изобретательности, по части профессионального мастерства, вдруг берет и просто излагает чужие произведения?