Он нам оставил гораздо больше, чем его картины. Он оставил свою доброту, свою любовь. Но если там существует что-то, то я думаю, Миша в лучшей компании, в компании лучших людей. Потому что он был лучшим человеком. Это такая редкая порода людей, очень глубоких, очень высоких – слово нехорошее, но смысл этого слова замечательный – нравственных, добрых и талантливых. Он был философ, он был художник, он был друг, он был просто человек.
Он был грузин, тбилисский парень, но он был человеком Земли. Он жил на Земле, и Земля должна гордиться тем, что он здесь жил. Точно так же, как сейчас должно гордиться Небо.
Я привез на выставку его работ, которую в большом выставочном зале на проспекте Руставели устроили его друзья и почитатели, фотографии, по которым я вспоминал наши встречи. Вот Миша в Кахетии, вот Миша за работой, вот Миша в серных банях, там, где, по преданию, бывал Пушкин, вот Миша в Москве. На этих снимках он живой. Да у меня и нет ощущения, что Миша был. У меня есть ощущение, что Миша есть. И сегодня мы просто хорошо и, может быть, даже весело вспомним его.
Для Мишеньки добрые дела были просто нормой. Он никогда их не считал и не подозревал, что их совершает. Он жил без подозрения к себе и другим. Без претензии и без претензий. Кажется, и картины он создавал без обязательств. Он мог написать холст, свернуть его в трубочку, отправить малой скоростью. Если он терялся, художник, улыбаясь, говорил, что напишет авторскую копию, и никогда этого не делал.
Была замечательная серия, которую он создал на Рижском взморье, в Доме художников в Юрмале. Он месяц работал, написал большие полотна.
Я приехал к нему, мы гуляли по мелкой воде Балтийского моря (не по берегу), беседовали и были счастливы. А потом я написал стихотворение об этих картинах и Мише. Не претендую на художественность, но по существу оно точное, мне кажется.
