ГК В молодости никто из нас об этом не думает. А вот когда прошли годы и Миши нет, я думаю, что, оказывается, это возможно. Мало того, теперь собрались на его выставке люди, многие из которых между собой не очень-то… И каждый из нас считает, что Миша был самым близким его другом. А между тем он просто жил своей жизнью.
Джансуг Чарквиани, поэт
ДЧ Я утверждаю, что Миша был поэтом, несмотря на то что ни одного стиха не написал.
Я не знаю, как у вас, но мы, грузины, очень любим мертвых. У нас же гениальные поэты, прекрасные, настоящие. Живых их не очень уважали. Как они уйдут, вот тут мы и начинаем, и начинаем. Но Мишу ценили и уважали при жизни…
Роберт Стуруа, режиссер, художественный руководитель театра Руставели
ЮР Тут один вопрос, Робик: Миша кто был? Что это за феномен?
РС Я думаю, что он был не только художником. Он был личностью, человеком, который очень многое сделал для жизни и для театра, как будто бы ничего для этого не совершая, никаких подвигов. Просто его присутствия было достаточно, чтобы мы чувствовали себя как-то немножечко иногда неловко даже. Мне кажется, личность его можно сравнить с каким-то, ну, святым. Это не очень громко звучит? Мне не хочется очень много говорить. Наверное, он сам был бы недоволен.
ЮР Ты с ним работал?
РС Я был с ним знаком давно, мы работали с ним, но дело не в этом, дело в другом, в какой-то ауре.
ЮР А чем объяснить, что его все-таки мало занимали как театрального художника? Так получалось, что он сделает один спектакль, два, а потом его уже не приглашали.
РС Наверное, он имел какую-то свою определенную концепцию театра. И потом режиссеры не очень хотели видеть рядом с собой человека, который имеет свои взгляды.
Или, может быть, как мы избавляемся от совести, потому что театр не очень святой храм, как говорят. И Миша, может быть, мучил своим присутствием грешных.
Николас Дроздов, кинорежиссер, писатель
ЮР Я расскажу тебе, Коля, одну историю. Однажды мы приехали в Багдади – деревню, где родился Маяковский. И там на островке, в речушке по щиколотку, стояло несколько пластиковых столиков, стулья и будка, в которой сидел грузин средних лет. Оказалось, что это такой ресторанчик. Седоусый дядя принимал заказ с одним вопросом: сколько вас? Потом он свистел в милицейский свисток, и на сигнал прибегали деревенские мальчишки, которым он говорил число гостей. Гонцы разбегались по хозяйкам, каждая из которых готовила одно или пару блюд лучше других, собирали еду и приносили на остров. Вино и посуда хранились в будке. Пока накроют стол, у нас было время, и я сказал Мишико, глядя на дом Маяковского, который стоял на крутом берегу в тридцати метрах от нас: «Миша, давай сходим в гости к Владимиру Владимировичу». А он, ожидая кутежа и глядя, как расставляют посуду, говорит: «Юрочка! Сейчас какое время идти в дом Маяковского? Давай лучше сделаем так: возьмем с тобой рюкзаки, консервы и пойдем через горы пешком прямо в дом Маяковского. Но сейчас зачем торопиться?»
НД Блестяще! Вообще-то, это в его характере. Вот я вспомнил, нам уже было лет по двадцать пять, великовозрастные такие были люди, прожигатели жизни. Вышел фильм Отара Иоселиани «Жил певчий дрозд». Этот фильм казался настолько узнаваемым, что он как будто снял его про нас. Это была наша жизнь. Времяпрепровождение, контакты с людьми, какие-то флирты, романы. В общем, жизнь как ощущение праздника. Но не как работа, творчество и так далее. Это было где-то на втором плане. И нам казалось: если портрет главного героя картины Отара Иоселиани был с кого-то списан, то это был Миша Чавчавадзе.
Миша был неординарным художником, но этому, опять нам казалось, он придавал второстепенное значение. Главное – это было, наверное, все-таки застолье. Застолье, где он мог собрать массу людей…
ЮР Да! Застолье было его стихией, там он был король, бог, он был абсолютно всем. Хозяин всех этих людей знакомых, малознакомых.
НД Он говорил всегда очень умно, тихо, размеренно, спокойно. Но вот какое-то у него было чувство, шестое или седьмое, я не знаю, каким оно было. Оно заставляло этих людей замолчать и слушать его, подчиняться его команде.
Застолье вообще иногда может быть возведено в рамки искусства. Сделать это довольно непросто, а он это умел безупречно. Ощущение жизни как праздника доминировало в нем вплоть до самого конца.
Его жизнь, если взять ее от рождения до кончины, – это человеческие контакты. Я лично по-другому его и не воспринимал. Но теперь мне придется разрушить аналогию с героем фильма «Жил певчий дрозд». Там герой оставил после себя вбитый гвоздь и незаконченную партитуру. И Миша, мне казалось, оставит десяток картин. Но парадокс заключается в том, что картин-то, часть которых теперь на выставке в этом огромном зале, оказалось очень много. И для меня это какая-то загадка.
ЮР Когда это он все мог делать?