Сергей Юрьевич Юрский – актер несравненный. Несравниваемый. Существуют разные градации: хороший, средний, замечательный, народный, всемирный. А есть актеры несравненные. То есть они не поддаются сравнению. Они уникальны. Это актеры, которые несут в себе целый театр, целый мир.
И может быть, Юрский в себе этот театр узнал давно, еще в Ленинграде. И может быть, Товстоногов увидел театр в самом Юрском, особенный, не свой театр, и между ними возникли довольно сложные отношения.
Я впервые увидел Сергея Юрьевича в ленинградском Большом драматическом театре в роли Чацкого. Это было совершеннейшее потрясение. Это был классический актер и невероятно современный. Даже тогда написал рецензию, единственную в своей жизни. Рукопись, конечно, не сохранилась.
А потом был поразительный Тузенбах в «Трех сестрах», «Карьера Артура Уи». Много… Он сделал чрезвычайно интересный телевизионный спектакль по Хемингуэю. Там снимался он сам, Тенякова, блистательная актриса и супруга Юрского, Михаил Барышников, Михаил Волков. Это было что-то совершенно самостоятельное. Бедное, потому что денег не было и монтажей сложных не было. И прекрасное.
А потом Юрский приехал в Москву. Он приехал в Москву не просто сложившимся актером, а актером с именем, и режиссером, и фантастическим чтецом. Он приехал в Москву и сразу стал и ставить, и играть. Я даже не могу сосчитать все его спектакли. Помню такие московские шумные премьеры: «Игроки» с Калягиным, Невинным, Филатовым, Теняковой. Спектакль «Стулья» по Ионеско, где Серёжа выступал не только как режиссер, актер, но и как переводчик блистательный. Он и кинорежиссер. Он снял прекрасный фильм «Чернов. Чернов» по своему сценарию.
В театре имени Моссовета он поставил «Правда – хорошо, а счастье лучше» Островского, как мне кажется, специально для Фаины Георгиевны Раневской. Это была ее последняя большая роль. И она очень трепетно готовилась к премьере. Я бывал на репетициях, с Серёжей мы бывали у нее в доме, где она рассказывала свои истории.
Один сюжет я вам перескажу. У нее была домработница Лида, и Раневская как-то ее попросила пойти в Елисеевский гастроном и купить продукты: сыр, масло, ветчину, рыбу… для гостей. И эта женщина, выходя из двери, сказала: «Значит, Фаина Георгиевна, я пошла в гастроном, куплю масло, ветчину, рыбу. Правильно?» – «Правильно». И выходя, Лида остановилась в дверях и буднично так говорит: «Да, и чтоб не забыть: в четверг – конец света». А Раневская посмотрела на нее и сказала: «Конец света уже миновал. Просто мы его не заметили».
На этом спектакле Юрский еще и пел. Я никогда не знал, что он поет. Он взял замечательную, трудную русскую песню, с которой ему помог Дмитрий Покровский. «Кого-то нет, кого-то жаль, куда-то сердце рвется вдаль…»
Однажды у меня была выставка в Доме художника, и Серёжа, с которым мы давно знакомы и дружим, читал там Гоголя, «Сорочинскую ярмарку». И в момент чтения погас свет. И в этой темноте он продолжал читать. Это было совершенное чтение и совершенная игра. Потому что у него не было никаких других средств: ни жестов, ни выражения лица. Один голос. И он нарисовал своим голосом поразительного объема картину.