ЮР Ты давно не был в стране. Скажи, что изменилось в человеке и в жизни за прожитое тобой во Франции время?
ОИ Ничего особенно трагичного, по-моему, не произошло. Просто, как это всегда бывает при такого рода катаклизмах, происходят какие-то изменения. Они несут и освобождение от чего-то дурного, и в то же время другое дурное всплывает. Поэтому ничего печального я не увидел, хотя я ожидал лучшего. Вообще, у нас была мечта, что как только мы избавимся от большевизма, прямо завтра настанет рай. Думали, что только это нам мешает.
Потом, понаблюдав, как происходила вся перестройка, я решил, что процесс будет гораздо сложнее. Ну а в культуре произошел провал полный. Угасание культуры, я не знаю почему. Но я думаю, что это связано с ее коммерциализацией. Не буду касаться других областей, скажу про кинематограф. Там происходило более контрастное проявление любого поступка, скажем так. Если поступал таким образом Панфилов, или Герман, или Эльдар Шенгелая, или так поступал Тарковский и даже Кончаловский, скажем, в «Асе Клячиной», то возникала ситуация необычности этого явления.
ЮР То есть был некий политический фон, на котором они проявлялись?
ОИ Не политический фон, а оценка преодоления невозможности создать такое произведение. Оценка усилий по преодолению. Поэтому в кинематографе хороших, очень качественных произведений было мало, но они случались. А сегодня фильмов стало больше, но все они каким-то странным образом, как по приказу, стали похожи на ту макулатуру, которая создавалась во время господства советской цензуры.
ЮР Может, просто плотность мастеров уменьшилась.
ОИ Я не думаю, нет, не думаю. Молодых людей не стало вообще. Молодые люди, начиная свою деятельность в кинематографе, попадают в лапы к торгашам с самого начала. Это может быть хуже, чем попасть в лапы к цензуре.
В те времена, когда мы начали заниматься кинематографом, еще была какая-то надежда, что можно что-то сделать. Это были хрущевские времена. И тогда я сделал картину, которую тут же запретили.
Но однажды совершённый поступок становится необратимым, и мы продолжали как-то. Я не могу сказать, что в этих поступках был какой-то героизм, потому что все это делалось в лоне той системы, которую внутренним образом, я думаю, даже чиновники ненавидели.
В частности, в Госкино всегда можно было найти одного или двух людей, которые могли подать разумный совет о том, как формулировать то или иное положение в вашем будущем произведении, написанном еще на бумаге, чтобы оно стало бы проходимо. В то же время была жесткая цензура и чиновники, раболепствующие перед властями предержащими. Давление это ощущалось, но если ты отчаивался, то иногда находились какие-то разумные люди, способные тебе объяснить, как обойти запреты.
Вот, в частности, в Госкино такого рода советчиком у меня была Раиса Ивановна Зосева, которая говорила, где какие подводные камни существуют при прохождении сценария. К кому лучше обратиться, как сформулировать и так далее.