КЛ Взрослый человек. И безумно хотелось уже играть. И думаю, еще учиться, сидеть за партой… Ну, короче говоря, пошел в театр. Почему-то выбрал, это судьба какая-то, театр Ленинского комсомола, где был Георгий Александрович Товстоногов в то время. Я не видел еще ни одного его спектакля и о нем не знал вообще. Просто даже не знаю, отчего пришел туда. Может, оттого, что ближе всего к дому моему был этот театр.
ЮР Ты просто открыл дверь и вошел?
КЛ Открыл дверь и вошел. Я был странный парень после восьми лет армии. Какой-то достаточно наивный, ортодоксальный, все-таки восемь лет каждый день политзанятия. Да и потом у меня, я тебе скажу, с детских лет как-то в семье была такая атмосфера, когда не было расплывчатости. Я знал, что хорошо, что плохо, что добро, что зло. То есть была семья, не утратившая идеалов и внутренних убеждений своих, понимаешь?
Хотя я отнюдь не был до войны пай-мальчиком. Нет, совсем нет. Даже у меня был такой трудный период, когда мама очень страдала из-за меня и писала письмо отцу. Они с папой разошлись, когда я был совсем маленький. Папа был уже в Киеве тогда, а мы жили в Ленинграде. У меня до сих пор лежит отцовское письмо – ответ на этот материнский вопль. Ну, возраст такой, пятнадцать-шестнадцать лет – самый опасный мальчишеский возраст. И я не миновал этого.
Но тем не менее все-таки какое-то внутреннее благородство, что ли, достоинство у нас в семье существовало. Вероятно, в силу еще корней, деда моего, бабушки.
ЮР Этих твоих глубин я не знаю.
КЛ Ну, там глубины папины. Мой дед, Сергей Васильевич Лавров, родом из Рязани, из Егорьевска, точнее. А потом он пришел в Петербург, вроде Ломоносова, почти что в лаптях и с палкой. Кончил два факультета в университете, оказался способным парнем, и перед революцией он заканчивал свою карьеру директором гимназии Императорского человеколюбивого общества, это на Крюковом канале. Сразу после революции дед покинул Россию. Он был страшный монархист и прошел весь эмигрантский путь: Константинополь, Париж, – и закончил в Белграде. Отец не знал его судьбы. Еще в 20‐е годы бабушка с дедом переписывались, а потом переписка прекратилась, и отец не знал, где находится дед.
Когда я поехал в Югославию с картиной «Живые и мертвые», он мне сказал: «Я понимаю, как это трудно. Но если ты что-нибудь узнаешь о судьбе деда, я буду тебе бесконечно признателен». И он дал мне несколько адресов, которые знал. Мы были нашпигованы инструкциями, как себя вести… Это была моя первая поездка за границу.
ЮР Какие годы?
КЛ Это где-то 63–64‐й. Вся группа состояла из единственного субъекта. Я ездил по разным клубам, кинотеатрам и там выступал перед началом. А потом меня привозили в отель, я прощался, и когда они уезжали, снова выходил на улицу и ночью ходил искать деда. Ходил по этим адресам, ведь я не знал города, очень трудно было. Это было в ноябре, я помню, была такая мрачная погода, еще дождь моросящий.
ЮР Поднятый воротник, кепка.
КЛ Я до сих пор не ношу шляпы. В кепочке по сей день. Короче говоря, я нашел следы деда. Более того, я нашел его могилу на русском православном кладбище, сфотографировал ее со всех сторон, привез фотографии отцу. А в следующую поездку в Белград я пошел на кладбище, чтобы положить цветочки, и познакомился там с русской женщиной, которая ковырялась в соседней могилке. И она сказала: «Простите, вы случайно не внук Сергея Васильевича, из России?» Я говорю: «Да». – «Вы знаете, мы очень дружили семьями с вашим дедушкой». И она мне рассказала, что передала портрет моего деда Сергея Васильевича в русскую православную церковь, отцу Василию, священнику, через которого я нашел эту могилу. «Если вам интересно, вот у него есть портрет вашего дедушки».
Этот портрет я взял, а потом говорю отцу Василию: «А как же я повезу? Как я докажу, что это не какая-то художественная ценность?»
ЮР Живописный портрет?
КЛ Живописный. Примерно восемьдесят на пятьдесят сантиметров. Батюшка говорит: «А, это ерунда». Отрывает холст от подрамника, скручивает в трубочку, заворачивает в газетку, говорит: «Засуньте в чемодан, никто вас не тронет». Ну, я так и сделал. Сунул в чемодан, никто меня не смотрел на таможне. Я привез домой, говорю жене: «Посмотри, что я привез». Разворачиваю и чуть не падаю в обморок. Потому что надо обязательно скручивать красочным слоем наружу, а он свернул внутрь, и вся краска отслоилась, обсыпалась, потрескалась… Боже мой, думаю, столько трудов, столько страхов я перенес, и все зря. Но потом, слава богу, нашелся реставратор, который взял этот портрет и реставрировал месяца два. Потом он мне показал – на мольберте стоит как будто вчера написанный портрет деда начала 30‐х годов.
Я привез отцу. Он был страшно растроган и счастлив, повесил у себя на Крещатике в квартире этот портрет. После смерти отца он висит теперь у меня.
Ну, вот видишь, я отвлекся.