Была такая молодая актриса Вера Улик[102]. И я дал ей рекомендацию в КПСС. Я-то в 45‐м году вступил в партию, в армии. Двадцать лет мне было. Когда я приехал в Киев, меня почему-то сразу назначили от партии руководить комсомолом. Секретарем комсомольской организации театра сделали.
Кстати сказать, я в армии никогда не занимал никаких общественно-политических должностей, а вот с тех пор, как меня в Киеве первый раз покрестили на такую комсомольскую работу, дальше уже все пошло каким-то самотеком. Знаешь, я никогда не рвался никуда, но, попав в общественную жизнь, долго не мог из нее выбраться.
Дал я рекомендацию этой Вере Улик. И меня вызывает Гонтарь Виктор Петрович.
ЮР Актерам это было зачем вообще – в партию?
КЛ А зачем всем было нужно? Я не знаю, так полагалось. Вот ты был комсомольцем, и в двадцать шесть лет тебе говорят: «Надо вступать в партию». Ну, надо так надо, пишешь заявление в партию.
Гонтарь нервно спрашивает: «Ты что, Улик дал рекомендацию? Она же еврейка». Я говорю: «Ну и что?» – «Ты что, не знаешь политики партии?» Я говорю: «Виктор Петрович, вы мне что говорите?»
ЮР А характер у тебя был всегда.
КЛ Ну, видимо. Я говорю: «Вы мне что говорите?» А кто я? Никто. Без образования, не сыгравший практически ни одной серьезной роли. Профессии никакой. Но тем не менее завод какой-то внутренний был всегда. Я стал ему бред какой-то нести: «Я был октябренком, пионером, комсомольцем. Меня всегда воспитывали в духе интернационализма». Он выслушал меня и говорит: «Ну что, жаловаться на меня пойдешь? Так я скажу, что я тебе не говорил. Мне поверят, а тебе нет».
Так закончился наш разговор. Я выскакиваю из кабинета и бегу в Ленинский райком партии, на Пушкинской улице тогда был. И пишу заявление, что я, значит, работать вместе с Гонтарем не буду. А я был членом партбюро. И там как-то странно стали меня уговаривать. Ну действительно, как я мог себя с Гонтарем равнять. Не будешь с ним работать? – Ну, пожалуйста, и не работай. К чертовой матери. Всё. Простой разговор.
Но не тут-то было. Почему? Да потому что я, член партийного бюро, хоть и молодой, написал заявление. Если бы это был просто разговор, это одно, а тут бумага. Короче говоря, через неделю меня вызывают опять в райком, потом в горком, потом в обком, и все в один голос уговаривают меня забрать мое заявление. Я ни в какую. И тогда, наконец, меня позвали в ЦК. Секретарем ЦК Украины по идеологии был такой товарищ Назаренко. Я вошел в кабинет. Там, вверху здания ЦК, огромный кабинет. Там ковры. Иду, а у меня ноги дрожат. Где-то в конце, в дымке, стоит большой стол, а за ним – маленький человечек цыганистого вида. Он усаживает меня и начинает расспрашивать о том, как дела в театре. Очень мило, ласково. И ни одного слова по сути дела. В конце он звонит помощнику и говорит: «Отвезите Кирилла Юрьевича в театр».
На этом все закончилось. Меня уже никто никуда не вызывал, никто мной не интересовался.
ЮР Георгий Александрович пришел в театр ведь, когда ты тут уже работал. Сначала ты пришел к нему в театр и не застал его, а потом он пришел к тебе.
КЛ Да, я в БДТ приехал в сентябре 55‐го. А он пришел сюда в феврале 56‐го. Но тоже ведь судьба чуть было не сыграла со мной злой шутки. Когда умер Хохлов, было очень одиноко и тяжело в этой труппе. Нас с женой называли «киевскими котлетами». Говорили Хохлову: «Вот, Константин Павлович, вы уподобляетесь скверной хозяйке, у вас полные холодильники продуктов, а вы выписываете какие-то киевские котлеты».
Ну и я собрался уходить, у меня уже и разговор был с Акимовым Николаем Павловичем[103]. Кроме того, я подал заявление в оккупационный театр в Германию, в Потсдаме был театр, когда пришел Георгий Александрович. И до сих пор для меня остается загадкой, почему он сказал мне: «Я получил право реформации труппы и намерен уволить из театра семнадцать человек. Своим заявлением вы облегчаете мне задачу на одну единицу. Но я в данном случае хочу вам предложить задержаться на год. Если через год вы ко мне придете и попроситесь из театра, я обещаю вам без всякого звука вас отпустить».
Почему он так поступил? Я, в общем, из себя ничего не представлял. Но благодарен судьбе, что так произошло, потому что в первый же год я сыграл три, по-моему, роли. И с тех пор я как-то попал в это товстоноговское ядро, в эту замечательную труппу с замечательными актерами, которых он пригласил уже к тому времени, взяв из старой труппы, скажем, Копеляна, Макарову, Стржельчика…
ЮР Полицеймако[104]…
КЛ Ну, это были корифеи. У Товстоногова была с ними и дипломатическая борьба, и интриги, и игра. Они были против него настроены, потому что тут, в театре, у каждого была своя группировка. Когда приходил новый худрук, они все объединялись и накидывались на него. И Товстоногов тогда произнес свою знаменитую фразу на собрании, когда его представляли. Он сказал: «Я слышал, что вы сжираете худруков, так я вам должен сказать, что я несъедобен». Вот с этого началась здесь его работа.