ЮЛ Да по многим причинам. Все-таки я всю жизнь тут. Я здесь, в Москве, лет с четырех. Ярославец я, переехали папа с мамой, когда мне было года даже три, наверное. Пошел в школу, в нулевой класс, тогда были нулевые классы.
Тут могилы все мои. Папы, мамы, брата, деда, бабки. Ну и театр этот несчастный, который прошел всю судьбу этой страны. Так же – суды, разделение, безобразия бесконечные. Ему тридцать три года, старый театр. Молодое поколение пришло. Я постарался им помочь, конечно, сделать что-то для них, чтоб они получили свой спектакль. Стараюсь их доучить. Чтоб они так же играли, как те, которые начали тридцать три года назад. Они учились на четвертом курсе и уже играли в этом театре.
Тут же была неоснащенная сцена, кресла такие, в которых клопы были. А я сижу всегда здесь, вот мое место, столик в партере. Тут ужасно было, никакого освещения. Сейчас же освещение, в общем, хорошее. Теперь мэр нам дал денег на оборудование световое и звуковое. Поэтому сейчас у театра приличный свет и звук.
ЮР А фонарик зачем?
ЮЛ А я с артистами перемигиваюсь. Я сзади, не мешаю публике и даю сигналы им. Это значит, что надо темп прибавить. Вяло, вяло, диалог плохо идет. А зеленый свет – это поощрение. Но это редко.
ЮР Это на них действует?
ЮЛ Действует, действует. Может, после этого лучше заиграют, небольшая надежда есть.
ЮР Фонарь трофейный?
ЮЛ Да, трофейный. Ну видите, вот тут стерся. Они его похищали, говорили, что мешает им. Я говорю: «Как мешает? А играете вы лучше после».
ЮР Ну вот когда вы уехали и не вернулись, было ощущение тревоги даже не очень театральной. Это был такой момент некоего испытания? Ну, понятно, там, на Западе, другая жизнь. А потом вы вдруг вернулись. Что вас побудило вернуться и возвращаться все время? Вы словно пытаетесь вступить в ту же самую воду. Даже эта история с разделением театра, она вас опять привела в этот зал.
ЮЛ Я не пытаюсь. Тут, видите ли, все сложней. Во-первых, эти господа правители после смерти Высоцкого много раз со значением формулировали наши отношения: «Вам здесь все не нравится? Уезжайте». И напоминали мне это неоднократно.
А потом я написал Андропову письмо, мол, все закрыли, что мне делать. Меня вызвал заведующий отделом культуры ЦК КПСС Шауро. Шауро мне сказал, что «мы будем с вами вдвоем, приходите, поговорим». Ну, я прибыл, открываю дверь, а там трое сидят. И он говорит: «Вас не смущает, что нас трое?» Я говорю: «Нет, не смущает. Я привык. Тройка. И вы, наверно, привыкли». И добавил банальную фразу: «В России всё на троих». В общем, началось с юмора, так, небольшого, но потом был эпизод такой странный, мистический: Шауро рукой себе нос задел, и кровь полилась на какую-то книжку. Видимо, он приготовил что-то, книжку мне какую-то показать. Тут врачи пришли, беспокойство, и я сказал глупую фразу: «Руки вверх!» – в смысле, что надо поднять руки, чтобы кровь остановилась. Он как-то не понял. Все было невпопад.
Потом он нажал какую-то кнопку, и с самого начала стал звучать закрытый ими спектакль «Владимир Высоцкий», записанный на пленку. Прекрасная запись, без помех. У меня такой не было. Он спрашивает: «Ну как? Слушали?» Товарищи кивнули. Я сказал: «Прекрасная запись. Видимо, у вас иностранная аппаратура». Он сказал: «Пока да. Но у нас такая скоро будет своя, отечественная». Ну, ошибся, как всегда, – такой нет до сих пор.
ЮР Зачем же они вас вызывали?
ЮЛ По письму к Андропову. Им поручено было со мной разобраться. Потом он показал мне книгу – это была шатровская «Лениниана»[112], – которую он кровью закапал. Там была надпись: «Дорогому Василию Филимоновичу Шауро, который в трудную минуту помог советом, в знак глубокого уважения». И он говорит: «Вот как надо строить наши взаимоотношения. А вы так не умеете. Вот в этом ваша беда». Ну, я действительно поскорбел вместе с ними и опять сморозил глупость. Ну вот, говорю, а вы всю «Лениниану» кровью залили…
После этого они мне сказали, что я поеду в Англию ставить «Преступление и наказание». А потом товарищ, кажется, из посольства сказал: «Преступление налицо, а наказание последует».
А из Лондона меня стали срочно отзывать. Потому что там у меня было интервью по поводу сбитого нами корейского «Боинга» с сочувствием убиенным и непониманием очередного бессмысленного злодеяния. Я понимал, зачем меня сюда хотят вывезти, и не поехал. Вот и все. Помните фразу «Преступление налицо, а наказание последует»? Они хотели меня доставить сюда, но, к счастью, не доставили. До этого я не сжигал мосты.
Я послал сюда письмо, и доктор мне дал действительно не липовую справку, потому что я находился в очень скверном состоянии. Сейчас так модно говорить о своих несчастьях, что это противно даже, тут такие несчастья кругом, что я буду жаловаться? Ерунда все это. Все прошло, и слава богу!
ЮР Я принес фотографии…