ВМ С душой. Конечно, это не так, но представление осталось. То же самое с мозгом, потому что мозг – настолько таинственная вещь, что, когда оперируют на мозге, у людей возникает ощущение проникновения во что-то такое таинственное, неведомое, сложное, непонятное, непознаваемое.
ЮР Скажи, человек, которому меняют сердце, остается все-таки тем же самым человеком?
ВМ Ну как личность он остается тем же самым, конечно. Но, правда, сюда прибавляются уже связанные с болезнью ощущения. Потому что он спасен от неминуемой смерти и, конечно, начинает по-другому относиться к себе. В какой-то степени да, человек меняется. Меняется не потому, что сердце содержит в себе, так сказать, часть души другого человека, а потому что он из одного состояния переходит совершенно в другое, не свойственное ему. И у него свои переживания. Он боится умереть. Он хочет это сердце сохранить, сберечь. Он соблюдает все, что ему врачи говорят.
ЮР Я вспоминаю слова нашего друга, великого кардиохирурга Вячеслава Францева, который по приглашению Кристиана Барнарда, первым пересадившего сердце, присутствовал на его операции. Когда больное сердце достали оттуда, где ему положено быть, и он увидел пустое пространство, у него возникла мысль: на этом месте должна быть душа. Но, может быть, у него такое поэтическое отношение к этому органу. А ты видел пустое место?
ВМ Ну да, когда сердце удаляют, там пустота. То есть там не пустота, а место, которое занимало сердце. Когда первый раз это видишь, конечно, ощущения очень сильные. Потом к этому привыкаешь. Но ты же не можешь больного с этой пустотой оставить. Должен туда вставить новое сердце.
ЮР А скажи, внешне можно отличить доброе сердце от злого?
ВМ Нет, конечно. У добрых людей может быть очень жирное сердце. А у злых наоборот. Это все гораздо прозаичнее, чем кажется.
ЮР Сколько песен связано с сердцем… Почему?
ВМ Гиппократ считал, что сердце содержит душу и воздух. Что не соответствует действительности. Человек ощущал этот орган в себе. Если он волновался, если у него кто-то умирал, он ощущал сердце. А, допустим, поджелудочную железу не ощущал. Сердце принято воспринимать как вместилище чувств, а чувства – это уже душа? Но я не знаю.
ЮР Я видел твои операции и был спокоен, хотя открытое сердце – зрелище не для нервных. У меня возникла мысль, что я бы доверил тебе свое сердце.
А существует ли у тебя страх, когда ты прикасаешься к сердцу? Есть масса жизненно важных органов, но сердце и мозг как бы определяют личность.
ВМ Не знаю, у меня никакого страха нет. Я знаю, что должен сделать и в какой срок. Все должно работать после того, как операция выполнена. Но чувство страха бывает иногда, когда возникают осложнения.
Допустим, какое-то очень сильное кровотечение, которое для больного чрезвычайно опасно. Но тогда возникает не чувство страха, а какая-то страшная мобилизация и концентрация. Если кто-то шепотом говорит где-то в углу, ты это слышишь, как будто кто-то кричит. Ты предельно сосредоточен и как будто отключаешься от всего. В таких ситуациях нельзя выходить из себя, волноваться. Потому что если начинаешь волноваться, растрачивать эмоции или выплескивать их, то ты, несомненно, совершишь ошибку.
Бывает, что операция длится по шесть-восемь часов. Случаются очень сложные вещи, которые приходится очень долго оперировать. Но чувства усталости как такового нет, оно возникает после того, как ты все закончишь. И тогда ты понимаешь, что ты действительно очень устал. Но во время операции этого нет.
ЮР Но такая приверженность профессии поглощает практически всего человека…
ВМ Как ты можешь себе представить, нельзя сравнивать несравнимые вещи. Допустим, музыканта и хирурга и тому подобное. Если ты занимаешься каким-то делом и хочешь заниматься этим делом профессионально, по-настоящему, до конца и быть на высоком уровне, ты должен этому посвящать большую часть своей жизни. Должен много читать, многое знать и должен эти знания постоянно обновлять. Это все требует большого времени. И еще ты должен много оперировать потому, что если не оперировать, то ты забываешь многие вещи. Когда нас спрашивают, чем вы занимаетесь в свободное время, я думаю: а где оно у нас, свободное время? Практически нет его, очень мало.
Ты все время думаешь о каких-то вещах, и умственно, и физически, и времени мало остается для каких-то развлечений. Есть люди, которые успевают и на лыжах кататься, и в походы ходить… не знаю, все успевают. Я не представляю, как это можно сделать. Я лично так не могу.
Я бы хотел вещи, которые делаю, делать еще лучше. Если есть какие-то проблемы, чтобы их не было, понимаешь? Чтобы не было никаких ошибок. Это очень трудно, но можно. Я думаю, что можно совершенствоваться до бесконечности, пока позволяет физическое состояние, и голова тоже.
Для меня норма – это отсутствие осложнений. Наличие осложнений – это неудача. Бывает, конечно, что больной сам по себе тяжелый, и осложнения неизбежны. Мы знаем, что они возникнут. Но если осложнения – это результат операции, бывает очень обидно.