ЮЛ О, это вы исторический снимок сделали, он в «Огоньке» был. Я вернулся, вошел и застыл в дверях, потому что тут они повесили фотографии всех, кто руководил этим театром. Думаю: зачем же актеры, или кто там, к моему приезду это повесили? С каким-то намеком, что ли? Они даже не поняли, что у меня в голове первый раз мелькнула мысль, что зря я приехал.
ЮР Именно из-за этого?
ЮЛ Нет. Это первое обалдение. Второе обалдение – худсовет.
Сидит Альфред Шнитке, Можаев, Афанасьев, Карякин, еще кто-то, в общем, все друзья театра, члены худсовета. Значит, Губенко[113] и Минкин[114].
ЮР Тогда он был театральным критиком.
ЮЛ Да. И мы идем на этот худсовет в том здании, которое отобрали. И Минкин спрашивает: «Можно мне присутствовать, Юрий Петрович?» – «Да, конечно, репертуар обсуждаем, идемте». Доходим до дверей, и Губенко говорит: «Стоп. Не идите». Минкин говорит: «Мне Юрий Петрович разрешил». А он: «А Юрий Петрович здесь не хозяин».
И тут я ругаю себя. Я встал и подумал: надо уйти и уехать. Потому что это уже некрасиво – так себя вести. Но заела интеллигенция.
ЮР Нет, Юрий Петрович! Они же вас очень ждали. У них было такое ощущение потери, а вы, вернувшись, не нашли слов поблагодарить их за верность.
ЮЛ Просто какие-то психологические сложности у меня тоже были. Я же осторожно ехал. Правила игры этих верхних товарищей я знаю, и поэтому это не так все просто. Есть установка, что я враг. А почему не может быть другого оборота: вот я вышел из театра, а меня под руки и говорят: «Пройдемте».
ЮР Вы какой-то просвет видите?
ЮЛ Нет. Для себя нет.
ЮР А для меня, для нас?
ЮЛ Ну нет, я и так в возрасте, я должен благодарить, что до восьмидесяти доживаю, если Бог даст. А для вас, к сожалению, в ближайшие годы нет. Они все за власть борются. Безобразничают со своим народом. Чего вы найдете? Потом они, главным образом, торгуют варварски, как всегда они все делают, помимо еще борьбы своей, а созидания нет. Они только и способны разрушать. Прежде всего, это их надо изолировать куда-то, а не допускать к власти. Это тоже не сумели.
ЮР Это постсоциализм.
ЮЛ Но Гавел[115] сумел что-то сделать, а мы всё ничего не умеем. Я понимаю, маленькая страна, другие традиции, другое закабаление коммунизмом, более короткий срок, но нельзя так – ничего-то мы не можем. Или хвалимся: какие мы великие, могучие, ну что это такое? И в этом видеть патриотизм? Какой это патриотизм? Это безобразие, и все. Носятся со своим патриотизмом, как курица с тухлыми яйцами.
ЮР Ну, видимо, болит у вас, раз вы так говорите.
ЮЛ Вы меня опять хотите оправдать, что, мол, Любимов не лжепатриот, а патриот, болеет за родину. Ну да, считайте меня больным патриотом.
ЮР Меня радует, что это вас волнует. Вот я о чем говорю.
ЮЛ Ну, скорбно волнует это. Расстраивает, я бы сказал. Я вообще слово «волнение» не люблю. Потому что у нас все волнуются, особенно на сцене стараются вид делать, что они трепещут, волнуются, а ремеслом плохо владеют. Там работают жестче и лучше. Во всем. В строительстве, в машинах, на сцене, в оборудовании.
ЮР А актеры? У нас ведь хорошие актеры.
ЮЛ Вы знаете, это тоже сильно преувеличено. Там актеры не хуже и без системы Станиславского. И работают они профессиональней, выносливей. Это тоже один из мифов – что у нас все лучшее. Балет лучше, военная техника лучше, артисты наши самые хорошие. Это не так. Это все завиральные идеи советизма. Мы полупрофессиональны во всем, делать как следует ничего не умеем и много болтаем. Там делается спектакль приличный за семь недель. Оперу я обязан поставить за шесть недель. И часто даже лучше получается, чем здесь за полгода. Я там за свои годы сделал больше, чем здесь. А часто и лучше.
Я активно работал там шесть-семь лет и должен был делать три-четыре спектакля в год, чтобы прилично жить. А здесь меня в дома отдыха посылали, в санатории, чтобы я вообще ничего не делал. Ну, им не нравилось, они не хотели. Потом другую тактику избрали – закрывать все. Чтоб, мол, коллектив сказал: «Что это за руководитель? Надо его выгнать, ну как? Он сделает – закроют, сделает – закроют».
Вознесенского закрыли, Высоцкого закрыли, «Бориса Годунова» закрыли, «Павших и живых» закрыли[116]. Видите, афиша Боровского[117], которая никогда не была развешена. Очень хорошая. По полгода сдавали, по шесть раз, ну что это такое?
По этой причине и Андрей уехал, сказал: «Не вернусь оттуда. Они работать не дают, а годы уходят». От этого же уезжали без конца, убегали.
ЮР Андрей какой?
ЮЛ Тарковский.
Без конца убегали танцовщики наши лучшие, балерины замечательные. Потому что у них век короткий, тут ничего не дают им или дают одно и то же. Нельзя же всю жизнь в «Лебедином» дрыгаться или там еще чего-нибудь, «Щелкунчик» без конца, этот репертуар один и тот же. Не могли они работать с хорошими западными хореографами. Так постепенно мы всё и теряли. Так же они выбивали из жизни и сажали лучших писателей, поэтов. Кто убьет себя, они убьют кого-то. А мы все забываем, говорим: «Ну ничего, ничего». Чего «ничего»? Злодеи, сукины дети. Вы уж извините меня.