ВМ Я не рассматриваю хирургию как науку. Наука – это все-таки какие-то фундаментальные вещи. Когда люди открывают какие-то новые закономерности, открывают явления или законы природы. А хирургия – это все-таки ремесло высокого класса, но оно в какой-то степени сродни и искусству, потому что творчески подходишь к вещам, которые ты делаешь.
ЮР Ты делаешь приблизительно триста операций…
ВМ В год.
ЮР Работаешь ты здесь семь лет. Значит, грубо посчитать, где-то около двух с половиной тысяч…
ВМ Детей.
ЮР Ты можешь сказать, какая выживаемость, какой процент детей ты сохранил?
ВМ Ну считай, что девяносто пять процентов. Они все живы.
ЮР А если не оказать им помощь, этим больным?
ВМ Если не оказать им помощь, то большинство из них умрет или же получат такие осложнения со временем, что станут неоперабельными, рано или поздно погибнут раньше времени. А так они переходят в категорию здоровых людей. И действительно, они практически мало от них отличаются.
То есть даже если перевести этот вопрос из гуманистической плоскости в экономическую, то обществу выгодно больных выводить из состояния болезни. Потому что обществу нужны – если речь идет о детях – потенциальные взрослые, которые могут учиться, работать, приносить пользу. Экономически это гораздо выгоднее, чем этих больных очень долго лечить и тратить на это колоссальные деньги.
В Соединенных Штатах возврат к работе бывших больных – почти восемьдесят процентов. У нас в России, как правило, они получают инвалидность, и очень многие не возвращаются в строй.
ЮР Почему?
ВМ Ну, потому – мало оперируем.
В свое время мы считали, что в Советском Союзе рождается сорок тысяч детей с врожденным пороком сердца. И практически половину надо прооперировать сразу после рождения, в ближайшие сроки. Оперировались тогда, ну, скажем, пятьсот, может быть, человек. Ну, максимум тысяча. Остальные или умирали, или становились неоперабельными. Они должны были годами ждать, потому что Бакулевский институт не мог всех прооперировать. На периферии было очень трудно, не могли сделать по различным причинам. Потом это требует больших материальных затрат, ты же видел, как эта больница оборудована, как все работает. Здесь же нет нагноений, здесь нет таких осложнений, которые возникают от нехватки медикаментов, материалов.
ЮР То есть мы пока обречены на то, чтобы терять…
ВМ Да. Мы обречены. И детей, и взрослых, и много, очень много. Я получаю столько писем, но я не могу этих больных сюда привезти. За все здесь надо платить, это же больших денег стоит. У людей этих денег нет, те, кто находят эти деньги, приезжают, мы помогаем. Но если даже все достанут деньги, это же невозможно, чтобы все больные ехали за границу оперироваться. Это все в своей стране должно происходить.
Сюда приезжали из провинции два врача. Не старые люди, зрелые, заинтересованные. Они приехали, жили очень скромно, они были на операции, что-то записывали, что-то делали. Конечно, эти люди что-то сделают.
А ты зайди к какому-нибудь начальнику в кабинет и посмотри, как все устроено, я говорю не только про Москву, зайди в провинции в кабинеты. Посмотри, какие стоят телевизионные установки, хрустальные люстры, кому это все нужно? Почему ты устраиваешь себе в кабинете Версаль, а у тебя в больнице грязь? Ты эти деньги потрать на то, чтобы халаты стирать…
ЮР Для тебя было неожиданностью, что в Москве от тебя отказались, когда ты решил поработать некоторое время в Сердечном центре в Берлине?
ВМ Не знаю, следует это говорить или нет. Я попросил продлить командировку, но вместо разрешения пришло письмо. Там было написано, что я давно мешаю работать, я тормоз прогресса, и они очень счастливы, что я от них уехал, что наконец-то от меня избавились.
Я проработал в Москве двадцать лет и прошел большой путь. Мы начали делать очень многие вещи, которые до нас никто не делал в детской сердечной хирургии. Получать такие письма, двадцать лет проработав, не очень приятно, но так было. И в конце концов, я же здесь работал, нет? Я же приехал не бизнесом заниматься, не водку в Россию продавать или сигареты. Нет. Я занимаюсь, в общем-то, благородным делом. У меня есть контакты с родиной, и я бы мог что-то дать полезное, потому что у меня опыт, которого ни у одного бывшего советского человека нет. Потому что я работаю в учреждении высшего класса, я работаю на очень высоком уровне. Я делаю операции, которые делаются во всем мире, то есть я делаю все, что возможно.
ЮР Практически нет операций, которые ты бы не делал?
ВМ Нет, у меня нет никаких ограничений в этом смысле. Так я мог бы научить или посоветовать. Но не хотят. Могли бы прислать сюда врачей, побыть здесь месяца три-четыре, посмотреть. Ну, у людей же мозги освежаются, они начинают понимать, как надо. Ведь можно очень много работать с утра до вечера и все делать неправильно, а думать, что делаешь как надо.
ЮР Но если, скажем гипотетически, тебе бы предложили работать так же профессионально в России, ты бы остался?